?

Log in

entries friends calendar profile Previous Previous
jaschil_14hane
Дамы и господа! Приглашаем вас на дипломный спектакль 4го курса Театрального факультета РГСАИ. "Всё пережить... и всё пройти". Спектакль состоит из двух частей. В первой вы услышите в нашем исполнении стихи М.Лермонтова, А.Блока, М.Цветаевой, А.Ахматовой и С.Есенина. Вторая часть - это самостоятельная работа А.Брагиной и Д.Кудрицкой по поэме Ф.Гримберг "Андрей Иванович возвращается домой". Бытовая история двух женщин, на долю которых выпадает ждать любимого человека с войны, превращается в притчу о могущественной и возрождающей силе любви, способной соединить родные души и после смерти. Ведь если любовь не вечна, то зачем она нужна? ❤️Спектаклей осталось не так много, спешите их увидеть! Ждем вас всех в РГСАИ (Российская государственная
специализированная академия искусств)
24 февраля в 18.00 по адресу: Резервный пр-д, д.12, м.Студенческая. ВХОД СВОБОДНЫЙ! Аудитория № 10.
Leave a comment
Дамы и господа! Приглашаем вас на дипломный спектакль 4го курса Театрального факультета РГСАИ. "Всё пережить... и всё пройти". Спектакль состоит из двух частей. В первой вы услышите в нашем исполнении стихи М.Лермонтова, А.Блока, М.Цветаевой, А.Ахматовой и С.Есенина. Вторая часть - это самостоятельная работа А.Брагиной и Д.Кудрицкой по поэме Ф.Гримберг "Андрей Иванович возвращается домой". Бытовая история двух женщин, на долю которых выпадает ждать любимого человека с войны, превращается в притчу о могущественной и возрождающей силе любви, способной соединить родные души и после смерти. Ведь если любовь не вечна, то зачем она нужна? ❤️Спектаклей осталось не так много, спешите их увидеть! Ждем вас всех в РГСАИ (Российская государственная
специализированная академия искусств)
24 февраля в 18.00 по адресу: Резервный пр-д, д.12, м.Студенческая. ВХОД СВОБОДНЫЙ!
Leave a comment
КОНЦЕРТ ДЛЯ ФЛЕЙТЫ
Снова будешь ты всего прекрасней,
Разноцветная живая тень.
В затемнённом зале день погаснет,
И возникнет свой экранный день.
Снова будет мне чудесно сладок
Первый миг –
лицо, чудной смешок,
Яркость жидких тёмно-жёлтых прядок,
Тонко повисающих вдоль щёк.
Волосы закрыли нежность мочек,
Не хотят, не могут ровно лечь,
На затылке скручены в комочек,
Остро и легко дрожат у плеч.
Узкий лоб сквозь чёлку чуть лоснится…
Вытянулась, тонкая в кости...
Так мохнаты брови и ресницы,
Так черны, что глаз не отвести!
Свежестью, душистой, словно цедра,
Плещет платье, светит желтизной,
И лицо раскрашено так щедро,
Словно в детстве – праздник площадной…
Чудо, ощущение подарка...
От пюпитра отодвинешь стул...
Пятнышки румян красны так ярко –
Маковая радость острых скул...
И себя оправдывать излишне.
И стихи написаны не те...
Что ты в утешенье говор и’шь мне,
Смутно видимая в темноте?..
За тобой открыто наблюдая,
Вижу: дышит каждая черта –
Губ худых улыбка молодая,
Детскость твоего большого рта...
Слышится в оркестре столько вздора:
Скучно, плоско, правды ни на грош...
На ступеньке, сделанной для хора,
Ты сидишь, и смех твой так хорош...
Нарочито горестно вздыхая,
Смотришь ты, и к ним не хочешь слезть...
Болтовня и музыка плохая –
Это репетиция и есть?..
Плохо разбираются в оттенках
Те, что барабанят и галдят.
Гении развешаны на стенках,
Так нелепо-благостно глядят.
Рядом с этой кротостью премудрой
Как ты беззащитна и слаба!
Вымазана ярким кремом-пудрой
Смуглых щёк живая худоба.
Нежная извилинка на коже,
Словно по щеке текла слеза.
И глаза с миндалинами схожи –
Моего любимого глаза...
И зрачки... Не может быть иначе...
Как ты ни старайся, как ни прячь,
Всё равно в смешливости горячей
Различаю робкий горький плач...
Ты, средневековая фигурка,
Гнутый палец приложив ко лбу,
Корчишь из себя шута, придурка,
Дразнишь вызывающе судьбу...
Взгляд твой помню каждую минуту.
И ни разу не был он лукав...
Флейту протянула ты кому’-то,
Вдруг перевернулась на руках...
Что со мной? Заботы измотали?..
От стыда не смея глаз поднять,
Я, как ты, кручу сальто-мортале,
Большего чужим ведь не понять...
Ты одна, одна, одна, наверно,
Ты одна; из всех, кто мне знаком;
Думать издевательски и скверно
Ни о ком не можешь, ни о ком...
Голос твой звучит в словечке малом
Нежным полнозвучьем детских чар.
Говоришь «ho caldo!» – и над залом
Вьётся Ламориса Красный шар...
Выпуклы глазищи... Озаренье,
Словно кто-то свыше подсказал, –
Вот оно – фасеточное зренье,
Вот оно – оса влетает в зал!..
Глубоко запрятанная нежность –
Таинство жонглёров и шутов...
Всех движений резкость и небрежность,
Детская уверенность жест о’в...
Эта отрешённость выраженья
Длинного и узкого лица...
Необычны все твои движенья...
На ногтях – цветочная пыльца...
Шёпотом бы я тебя спросила:
Что ты любишь, любишь ли цветы?
Как цветок, сама’ ты и красива
Н а’зло всем канонам красоты...
С воспалёнными губами люди,
Музыканты,
ч у’дно видеть вас!
Вы глазам явились – мысль о чуде.
Что вы мне сыграете сейчас?!..
И опять листва... Опять качнётся...
Ветер за окном её качнёт...
Партитура с флейты пусть начнётся.
Флейта-мелодистка пусть начнёт!..
Как другие, злилась и орала,
Вдруг могла все ноты побросать.
Но зато ведь как она играла!
Если б я умела так писать...
Кто же создавал, в каком сомненье
Возлагал на звёздные весы
Тройственное это самомненье –
Для меня, Флейтистки и осы...
Свод чудны’х познаний, сердцу милых, –
След на свежевыпавшем снегу.
Знать и ненавидеть я не в силах;
И любить, не зная, не смогу...
Столько нахожу себе работы –
Важен для меня предмет любой:
Будь то итальянский, флейта, ноты –
Всё, что как-то связано с тобой...
С флейтою в руке взберись на доски.
Пусть сверкнут металл и тёмный лак...
Все мои стихи и все наброски
Если б я могла носить вот так...
Знаю: до таких мечтаний падок
Суетный смешной тщеславный пыл...
Вместо груд исписанных тетрадок
Если б только голос флейты был...
Перед тем, как из футляра вынуть
Флейту
(странно длительным рывком);
Губы лижешь, будто хочешь сдвинуть
Кончик носа гибким языком...
Вниз глядишь с дощатого настила.
Отбиваешь такт ногой об по’л.
Меж коленок твёрдых опустила
Платьишка свободного подол...
Не фальшивя больше, не сбиваясь,
Воздуха лады всем телом пей,
В эту флейту пальцами впиваясь
И дыханьем жизнь давая ей.
Каждое мгновенье хорошея...
Губы, флейта, лёгкие – одно...
Как напряжена худая шея! –
Вытянуться в стебель ей дано...
Все слова уже не понимались.
Делалось в груди всё горячей.
Нежно-нежно звуки поднимались,
И лились, как правдашний ручей.
Будто горлом человечьим пелись...
В пальцах – напряжение и страх...
Чернота зрачков сплошных и прелесть
Детского безумия в глазах...
Кошка называлась просто «кошка».
И собаки жили без имён.
И смотрела сверху из окошка
Ты – принцесса сказочных времён.
Полетим с тобой навстречу осам,
В синей высоте сойдём с ума!..
Ты – принцесса с длинным ч у’дным носом –
Из рассказа По – «Король Чума»...
Помню свой матрас – плохая вата
Вылезла свалявшейся трухой.
Стол возле кровати – книжка брата
На клеёнке клейкой и сухой.
Под кроватью пол в мышиных норах.
Тени круглых маленьких голов.
Хрусткое шуршание и шорох.
Мыши тихо смотрят из углов...
В полосе пылиночного света
Книжный пёстро-сумеречный дом –
Глубина высокого буфета,
Короед на корешке худом...
Это то, что в память мне запало:
Как я сочиняла жизнь свою...
Книги, сваленные как попало.
На коленках на полу стою...
Носовой платок сожму сильнее
В кулаке...
Тропинка – под уклон...
Вижу море –
и оно синее
Храмовых раскрашенных колонн...
В полночь забредёт сюда волчица,
Днём приметишь спящую сову...
Друг у дружки радостно учиться
Музыке, стихам и колдовству...
Остров Ле’сбос – нет чудесней школы!..
Солнечность небес –
не хватит слов...
О, Сапф о’; и девушки, и пчёлы! –
Радостная вспышка детских снов...
Я не одинока – вновь мы трое:
Ты, оса и я... и этот луг...
Милая! Оса в пчелином рое –
Показалась ты среди подруг...
Мчусь навстречу образам заветным,
Вычитанным, вызнанным из книг...
Платьем пестротканым разноцветным
Ты меня пленяешь в первый миг.
Длинным платьем – праздничным нарядом –
Убрана душистою травой...
О, блажен, кто был с тобою рядом,
И блажен, кто слышал голос твой...
Не «подруга», нет, не это слово.
Просто – Флейта, просто – Благодать,
Радость и Мелодии основа...
Никому нельзя тебя отдать...
На гвозде – гремучий красный перец,
Связку раскачало сквозняком.
Придержав глухие створки дверец,
Я стою без тапок, босиком.
Обхватил сквозняк босые ноги.
В бытии таинственно ином –
Певчее жужжанье – звук тревоги –
Мечется оса перед окном...
Непонятно так она жужжала,
Ползала, носилась взад-вперёд...
И совсем я не боялась жала,
А боялась, что она умрёт...
Тени листьев зыблются на стёклах,
Зелень колыхается в окне.
Я держу осу в ладонях тёплых,
А она не знает обо мне...
Замерла я, пальцев не сжимая...
(Птиц и насекомых голоса...)
Я не шевелюсь... Я неживая?
Вдруг такое думает оса?..
Крылья у неё светлы и пл о’ски
(Слышу воробьиные смешки),
А на брю’шке у неё полоски,
Как твоих сандалий ремешки...
В уголке окна гнездо прилепит.
Ей хватает лета одного...
Членистого тельца колкий трепет –
Пальцам так щекотно от него...
Вся она – в стебельчатости роста,
В злом биенье тонких-тонких жил...
И никто не верил мне так просто!
И никто со мной так не дружил!..
Нет, она всё чувствует, я знаю,
Различает все полутона.
И совсем-совсем она не злая.
Как дышу я, чувствует она...
Цинковое мокрое корыто.
Пили воду сто осиных стай.
Пол-окна распахнуто, раскрыто –
Будь свободна,
в небо улетай!..
В темноте, как маленькая, плачу.
На экран смотрю и узнаю.
И, смутясь, лицо в ладони прячу.
И хочу осу, осу мою!..
Девочка с поникшей слабой коской;
Существо, явившееся вдруг;
С детскою заносчивостью броской,
С худобою длинных детских рук...
Что-то говорит и что-то просит
(В сердце у меня внутри разрыв...),
И ладошку мне к губам подносит,
Хрупкую царапинку раскрыв...
Мышка в платье клетчатом коротком
С пуговкой прозрачной назади,
Спит, уткнувшись тонким подбородком
В мягкое тепло моей груди...
И сижу я с ней у тёмной стенки,
И тяну придуманный мотив,
Ей обня’в одной рукой коленки,
А другою – спинку обхватив...
Чёрным прядкам – жиденько сплетаться,
Косками на плечиках лежать...
Как бы я хотела с ней остаться,
На руках всегд а’ её держать...
Попрошу вина, скажу: налейте,
Морщась проглочу его, чтоб впредь
Жить в земле небывшего, где флейте,
Только флейте можно петь и петь...
Чем оно, небывшее, гордится?
Видно, тем, что знало свой черёд.
Медленно во мне оно родится.
И потом со мной оно умрёт...
Вскинуты в заносчивом полёте,
Руки держат флейту на весу.
Что ж вы там внизу в ладони бьёте?
Лучше б тихо было как в лесу...
Кончила, устала, вся поникла.
Кажешься теперь ещё худей.
Ремешками стянутые икры.
Неприметность маленьких грудей...
Вздрогнула, себя переборола.
Губы от игры воспалены.
Вышита вдоль светлого подола
Греческая линия волны...
Длинноного-худенькая птица,
Нос, крюком торчащий, точно клюв...
Как ты не боишься оступиться,
Резко и легко вперёд шагнув...
Город Гамельн
черепицей пёстрой
Лживо разукрашен вдалеке.
Запахи вина и запах острой
Жирной пищи,
и кошель в руке...
Если б с плоских крыш склонялись маки.
Прерываешь ты меня – «Молчи!»...
В гамельнском густом кошачьем мраке
Метлы мрачных ведьм свистят в ночи...
Стебель флейты – повторенье чуда.
Улицы мощёной поворот...
Если б сразу ты ушла оттуда,
Выскользнув из городских ворот...
В башенной двери ржавела скрепа.
В зал тебя втолкнули сторожа.
Говорила с вызовом, нелепо,
Противоречиво, и дрожа...
– Я детей у вас не забираю...
И не навлеку на вас беду...
Просто я на флейте заиграю...
Просто крыс отсюда уведу...
Не расскажешь вашими словами,
Что со мной случается в пути...
Мне свободней с крысами, чем с вами,
Мне забавней с крысами идти!..
Плачешь, и бранишься, и смеёшься,
Бьёшься в стены каменной тюрьмы...
Сказочной принцессой остаёшься
С ч у’дным страшным именем Чумы...
Девочка, их речи так цветисты,
Так изыскан слог, так верен глаз.
И такие есть у них флейтисты
Странные,
странней тебя в сто раз...
Вот уселись, рассуждая здраво.
И встаёт один, и толст и лыс, –
«Наши крысы – это наша слава!
Кто посмел затронуть наших крыс?»...
В ратуше сидят.
Как быть с Флейтисткой,
Им уже становится ясней –
– Унижай, дави её и тискай,
Кто как хочет расправляйся с ней.
Отдадим её тупым, горячим;
Пусть она рехнётся от обид,
Пусть смешит народ безумным плачем,
Пусть в бреду трясёт её, знобит...
Значит мы – убогие невежды?
Радость наша низменна и грусть?..
Пусть лежит босая, без одежды.
Пусть родит в грязи базарной, пусть...
Меч наш заострён и нож заточен.
Ткнувши указующим перстом,
В грязь новорождённого затопчем,
Пусть она живёт, живёт потом!..
Что же ты себе кусаешь руки?
Что кричишь в болезненном жару? –
Не хочу такой постыдной муки,
Не могу!.. Сегодня, здесь умру...
И пришли за ней, и вдруг застыли,
Смотрят в удивлении таком –
Нет её, решётка в сгустках пыли,
Пустота, оса под потолком...
Свет погас и дрогнули стропила,
Гнутся деревянные полы.
Как девчонка, ты на стул вскочила.
Ты хохочешь – зубы так белы...
В каждой мышце маленького тела
Ёрзает привычная тоска...
Что ж ты высоко так залетела?
Как мне жаль, что я не высока...
Зал не смог противиться невзгодам –
Стены, перекрытия – гнильё!..
Мечется оса под тёмным сводом.
Кто высокий? Кто спасёт её?..
Порванные ноты – в куче хлама.
Сброшены настенные часы...
В тёмных балках вижу своды храма.
Жду с мольбой спасения осы...
(закончено в октябре 1983 г.)
2 comments or Leave a comment
utamaro
КРАСАВИЦА КИСТИ УТАМАРО.
Leave a comment
763px-Hiroshige_Bowl_of_SАНДО ХИРОСИГЭ СУШИ
6
СУШИ ОТ АНДО ХИРОСИГЭ. И ЧАЙ.
Leave a comment
Петербург. 12.02.17 воскресенье 19:00 музей Достоевского (Кузнечный пер., 5/2) 700 руб
Спектакль "ВозВращение" (былина настоящего времени - по стихотворению Фаины Гримберг "Андрей Иванович возвращается домой")
Leave a comment
https://l.facebook.com/l.php?u=https%3A%2F%2Fvk.com%2Fvideo66575587_456239076&h=ATPcGOJxi2Ag7_DR8vY-7yYKOdYWeJwBZI0SpUaLpVWN97QB-Jb68cQ1Z2BaSRjsaSkVGjVGJXxE3KnfzMnoiF8WZjA9KSYxjrAMxJqIqImz7F86E1c5akCy6zhy9lxkqzthyLxleWCbgZWHK-Uz49qvTjSsudM
Leave a comment
http://arzamas.academy/materials/1008
СПАСИБО, УВАЖАЕМЫЙ ЛЕВ ОБОРИН!
Leave a comment
…Вновь совещалась с Максимом. Беседовала с Аполлодором. Стала часто бывать в покоях сына. Антосу уже исполнилось шесть лет. Надо было серьёзно думать о наставнике. Советовалась с тем же Аполлодором. Он рекомендовал ей жившего при Мусейоне молодого учёного, иудея Николая из Дамаска. Она побеседовала с этим молодым человеком, нашла его ум острым, а знания — обширными. Оказалось, он в самой ранней юности бывал при дворе Иродоса. Она вспомнила тинистую речку Иордан, пески пустыни, похожие на девичьи груди... Этот юноша показал ей начатое им обширное сочинение, в котором он намеревался изложить историю всех государств, он так и намеревался назвать свой труд — «Всеобщая история»... Она снова советовалась с Аполлодором:
— А если скажут, что я приближаю ко двору слишком много иудеев? — спросила нерешительно.
Аполлодор мило улыбнулся ей и сказал, изящно и ненавязчиво возражая, что о ней и без того достаточно говорят! Был даже и несколько вкрадчив. Она рассмеялась и назначила Николая Дамаскина вполне официально воспитателем царевича.
Она боялась, что Антоний станет ревновать её к её сыну. И даже и удивилась немного, поняв, насколько чужда Марку Антонию ревность. Он не выказывал никаких мужских капризов. Не сердился на неё, не раздражался её отлучками. Он не был ни гордым, ни тем более спесивым. Он был странным и простым в одно и то же время. Она сказала ему:
— Не сердись, у меня бывает много дел...
Он посмотрел большими круглыми серыми яркими глазами...
— Да, конечно, государственные дела, ты царица... — ответил на её слова очень спокойно...
Стала устраивать литературные вечера. Вспоминала свои старые стихи и старых друзей...
...Как было весело...
Весёлая компания творилась
Весёлый собирался тарарам.
Планго весёлая кружилась тут и там,
И шумная, немножко материлась...
Деметрий шёл, серьёзный молодой банкир,
Стареющий Кавафис, тоже Константин...
Аполлодор,
в красивом новом ожерелье,
входил,
размашистыми кудрями летя,
читал элегию,
кругом него разнообразные дитя
всё время непрестанно танцевались,
мальчишескими шеями вертя...
С утра болят все мышцы,
особенно плечи, предплечья, икры,
Вчера в одиночку
весь день
прилаживал в триклиниуме большое зеркало,
серебряное,
в которое гляделся тысячу лет назад
Харакс,
возлюбленный Архилоха
Прекрасная элегия
устрицы дюжинами
и морских ежей, и фалернского вина...
И поднималась чуточку величественно,
и улыбалась быстро и легко
улыбкой древнегреческой летящей,
такою неизбывной и открытой...
читала и своё стихотворение:
Вот ласточка,
она летит куда-то
Она куда-нибудь вдруг прилетит.
Её моя живая кошка Баси поймать захочет,
А она летит; то есть не кошка, ласточка летит...
Ещё фалернского кувшин побольше!..
Она ему сказала: «Марк Антоний!
Не уходи! Мне ничего не надо!
Мне нужно совершенно всё на свете!»...
Он тоже часто говорил ей: «Радость!
какая ты холодная такая!..»
Да, я холодная, как будто нильский лотос,
как будто длинная египетская рыба...
И просияла милыми глазами,
и повернула гладкое лицо гречанки,
и руки развела, и вскинула вперёд ладони,
и голову с пробором в чёрных волосах
склонила, подняла,
и прямо посмотрела, улыбаясь, -
— Но я горячая, как будто камень,
Который трогают горячими руками...
Ещё, ещё фалернского вина!..
Планго весёлая плясалась на заре
В блескучем разноцветном серебре
Трясла проколотые маленькие мочки...
Планго и вправду читала свои стихи, пританцовывая. Она была чудачка, рот её дёргался, кривился, но у неё были красивые волосы, пышные, крупно кудрявые, каштановые, читала, дёргаясь и пританцовывая:
— Стать историей короче, чем стать географией...
Читают все, вольно сидя на кожаных подушках, раскинутых на ковре. Аполлодор, глядя то добродушно, даже и ласково, а то холодно, и читает:
— нашёлся обрывок папируса Гиерокл с Евплией из
Тарса и там Аристид Пакис
подумать только никого пора продать наследственный
виноградник
маленький мне тишком под хитон нащупывает сосок
лишний миг урвать не веря что не уйду...
Кидала остроты синдрофиса Клеопатры Полина, яркая жена бледного светлоглазого врача Филота. Она выделялась в уютном малом зале с этим изящно нарумяненным лицом и окрашенными золотой краской волосами, будто большая золотистая пчела или прелестная самка бронзового летнего жука...
Читали Планк и Титис, которых Антоний привёз не то из Киликии, не то из Афин.
— ...будем любить... — начинал Планк.
— ...никогда ни с кем не буду говорить... — подхватывал Титис…
Завязывался спор о Мелеагре Гадарском и Архии Митиленском. Пытались определить — все — каждый подавал голос! — что же происходит с поэзией, с искусством, грядёт эпоха заката, или же, напротив, расцвета... И возможно ли и то и другое разом?!.. Самой современной литературной новацией полагались стихотворения, написанные в форме очертаний секиры или же амфоры. Дружным хором презирали роман — этот вульгарный жанр, предназначенный для развлечения тупых разбогатевших торговцев, жанр, совершенно не имеющий никакого будущего!.. Ирас, равная в этой компании интеллектуалов, заводила беседу о Платоне, о последователях своего любимого Эпикура; то и дело повторяла, роняла: «...Фуко... Деррида... Ролан Барт... Лакан... Славой Жижек...». Николай Дамаскин читал отрывки из своей, только начатой «Всеобщей истории», на страницах которой уделял, впрочем, особенное внимание истории иудеев. Марк Антоний прерывал рассуждения Ирас о Платоне насмешливым вопросом:
— Интересно, что же всё-таки лучше — пир слов или хорошее застолье с подачей жареных цыплят и фаршированной заячьей спинки...
— Ну что за пошлость, Марк! — восклицала Маргарита, сознавая, что и её восклицание пошло, и, пожалуй, уж куда более пошло, чем вопрос Марка...
— ...заячьей спинки, фаршированной пряными травами, вымоченными в уксусе!.. — И он нарочито мотал головой...
Ирас посмеивалась своим странноватым смешком, будто странный такой мальчик-старик... Антоний сумел подружиться с ней, звал её дружески «девочка-брат», она сделалась расположена к нему и говорила Маргарите, что он «простой», отчего-то произнося определение «простой», как похвалу!..
Клеопатра с улыбкой, странно застенчивой, приподымала руку, прося дозволения прочесть нечто... Широкий жёлто-красный рукав скользил к плечу, обнажая нежную, уже чуть полнеющую, уже и не девическую, а женскую руку... Все поспешно смолкали. Читала:
— Я всем задолжала
Я должна моему сыну много часов игры и бесед
Я должна моей Хармиане шёлковую шаль
Я должна моей Ирас много моей любви
Я должна писать стихи
Я задолжала всем столько доброты!
Я должна моей Исиде много молитв
Я должна сказать Марку: «Хайре, Дионис!»
Я задолжала всем одно моё «Хайре!» -
«Здравствуйте!» или «Прощайте!»…
Все молчали, и это молчание было приятно ей. Она чувствовала обострённым таким чувствованием поэта, что её стихотворение нравится! Поэтому они молчали, вместо того чтобы поспешно осыпать царицу непомерными похвалами... Она — ещё более застенчиво — спрашивала, можно ли ей ещё прочесть... Все коротко и странно искренно изъявляли желание послушать... Читала и чувствовала, как хорошо, точно произносит слова...
— В лугах моего спокойствия
Поют кузнечики моих мыслей
Я никому не открою мои мысли
Потому что моя душа
Колодец, глядящий в небо
Единственным большим глазом
Я никому не открою мои мысли
Потому что я
Поникшая, убитая молнией,
Распятая, распутная, решительная,
Такая робкая и безумная!..
И моя щека оцарапана веткой Розового куста…
Leave a comment
ludoЖАН БУРДИШОН ЛУИ 11
ДЮДОВИК ОДИННАДЦАТЫЙ ЖАНА БУРДИШОНА.
Leave a comment