ФАИНА ГРИМБЕРГ "ХЕЙ, ОСМАН!" - ПЕРВОЕ И ВТОРОЕ ИЗДАНИЯ.

Спустя три дня Осман распрощался с Мальхун, потому что должен был возвращаться в мир для совершения мужских дел. Она осталась ждать его с покорностью.
Гонец в Эски Шехир уже прибыл и принес весть, что сын наместника в Эски Шехире будет ждать Османа в условленном месте и они отправятся на охоту. Время еще оставалось. И ведь по приказанию Османа уже отвезли в Итбурну агарлык — выкуп за невесту. На этот агарлык пошло много золотых монет из сундуков Эртугрула. Посланные отправились и вернулись. И вместе с ними приехал отец Мальхун. Но он вовсе не был огорчен, не желал взять к себе свою дочь.
— Вижу я, — сказал он зятю, — что не простой ты человек! Лучшего зятя я бы не сыскал себе!..
— Ты правильно говоришь, — отозвался отец Эртугрул. И мы видим, что ты хороший человек. А наш род — семселе — знаемый во многих краях. И дочь твоя получила в подарок многие драгоценные украшения — джеваир. Мы не намереваемся держать ее в черном теле...
Отец Мальхун отвечал с достоинством:
— Я тоже привез дары для новых моих родичей! — И он поднес зятю и отцу зятя новые кафтаны; зятю — красный шерстяной, а отцу зятя — зеленый — из крашеной овчины. А матери зятя привез отец Мальхун верхнюю одежду из ткани, называемой джанфез — тафта.
— Я не так богат и не так знатен, как вы, — сказал отец Мальхун. — Прежде я был подданным болгарского царя Ивана Асена. Греки нападали на его владения. Этих греческих владетелей земли никто бы не мог окоротить! Разорили скромное владение моего отца. Вот тогда-то я вместе с женой своей и принял правую веру. В Итбурну я хорошо живу. Жаль только мне, что умерла моя жена. А дочь у меня одна. И вижу, что она будет жить счастливо!..
Осман слушал эти речи своего тестя, а затем спросил, знают ли в Итбурну о похищении Мальхун. Осман старался не показать своей тревоги.
— Нет, — отвечал отец Мальхун. — Нет, никто в Итбурну не знает. Я никому ничего не сказал. Когда Мальхун исчезла, я было встревожился, но потом догадался, что ее увез ты, сын Эртугрула!.. Худо было, что все видели твоих посланных. Но я и тут нашел выход. Я предложил им ехать вперед, а сам еще оставался в селении. Я пошел на площадь перед мечетью и сказал всем, что приезжали сваты от тебя, но я отказал! И затем я сказал всем, что поеду по делам в Эски Шехир. Все подумали, что я хочу рассказать сыну наместника в Эски Шехире о твоем сватовстве и о моем отказе...
— Всё складывается удачно! — воскликнул Осман. И он попросил отца Мальхун, чтобы тот не медля отправился в Эски Шехир...
— Пусть в Эски Шехире ни о чем не подозревают! Поезжай! И проси, чтобы тебе позволили говорить с самим наместником. Скажи, что ты боишься отдать мне свою дочь, потому что боишься, как бы из-за этого не вспыхнула война!..
Отец Мальхун поехал в Итбурну, а сам Осман отправился на охоту, встретившись в условленном месте с сыном эскишехирского наместника, вероломным своим приятелем.
Несколько дней они провели в охотничьих выездах с ловчими птицами. Затем оба охотника, сопровождаемые каждый — своими спутниками и свитой, разъехались.
Но Осман не вернулся в становище, а помчался в Инёню... А в Эски Шехире вероломный приятель Османа застал посланного от шейха Эдебали.
Посланный передал послание написанное, в котором шейх говорил, что несомненно Мальхун увезена Османом и отец ее знает об этом... Но отец Мальхун уже вернулся из Эски Шехира в Итбурну. Шейх меж тем размышлял, как поступить. Он имел в Итбурну большую власть и мог бы приказать заключить отца Мальхун под стражу. Но он этого не сделал, а принял вид, будто ничего не случилось. Он уже предугадывал силу Османа.
Сын наместника в Эски Шехире убеждал своего отца, внушая ему, что Осман хочет захватить власть.
— Ты не думай, отец, будто всё дело в похищении девушки! Дело в том, что Осман похитил девушку из твоих владений. Он пренебрегает нами, он не просит у нас позволения ни на что! Кто он? Он и его отец — независимые правители внутри наших владений? Что это значит? Они этим не удовольствуются, поверь! Как ты не видишь, что они уже давно перестали быть ничтожными кочевниками! В Копью Осман ездил со своим посольством, во главе его, как настоящий правитель!.. Надо положить этому конец!..
И вот наместники в Эски Шехире и в Инёню решили объединить свои войска и напасть на становище кочевников.
Эртугрул не мог знать об этом. Но гонец Османа принес плохую весть. И тотчас Эртугрул начал отдавать приказы. Составили повозки стенами; часть мужчин и юношей становища осталась и готовилась к бою… Остальные надели джуббы — кольчуги с длинными боковыми разрезами — и помчались к Осману.
— Будьте Осману хорошими акынджилер!249 — напутствовал всадников Эртугрул.
Мать Османа послала его прежнюю кормилицу и воспитательницу в юрту, где оставалась Мальхун, его молодая жена.
— Ей, должно быть, не по себе в одиночестве, — говорила свекровь. — Да и боюсь я, как бы наши женщины не принялись упрекать ее!
— Да ведь она-то и есть настоящая причина войны, а все видят, что война вот-вот разгорится! — сказала кормилица.
— Ты ничего не понимаешь! — рассердилась мать Османа. — Эта война все равно должна была разгореться! Осману суждено сделаться полновластным правителем, а не каким-то наместником, подвластным монгольским прихвостням!.. А когда я говорю о женщинах нашего становища, ты знаешь, о ком я говорю!.. Поэтому ступай и проси почтительно мою невестку прийти в юрту ко мне!.. И если она и вправду умна, а она показалась мне умной, то она послушается и придет!..
Мальхун сидела в свадебной юрте одна. Две приставленные к ней матерью Османа девушки-служанки попросили позволения отлучиться к своим родителям, и она отпустила их. Увидев полнотелую простую женщину, Мальхун не знала, что и думать. Но и та сразу увидела смятение Мальхун и заговорила быстро:
— Сладкая моя! Не тревожься. Я не принесла дурные вести. Твоя свекровь просит тебя прийти к ней в юрту...
Мальхун тотчас же поднялась, закуталась в покрывало и пошла вместе с посланной в юрту свекрови.
Мать Османа обрадовались, когда полог приподнялся и невестка молодая вступила в ее юрту. Угощение уже было поставлено. Мать Османа выслала всех и осталась наедине с невесткой. Она усадила ее рядом с собой и обняла ее ласково.
— Дочь моя, ничего и никого не бойся, не опасайся! Когда твой супруг, мой сын, отъезжает по своим мужским делам, ты остаешься под крылом моей защиты. Я — твоя свекровь, твоя вторая мать, я за тебя в ответе перед моим сыном. И в обиду я тебя никому не дам!..
Мальхун выслушала эти слова свекрови и поцеловала с почтением тыльную сторону ладони ее правой руки:
— Госпожа! Благодарю тебя за твою доброту. Я давно лишилась матери. Ты сказала, что теперь ты — моя вторая мать. Будь же отныне для меня единственной матерью.
Мальхун говорила искренне; она сразу почувствовала искреннюю приязнь к матери Османа. «Какое-то горе переживает эта женщина, — думала Мальхун, — какое-то неизбывное горе!..»
И во все время, покамест не было Османа, Мальхун оставалась в юрте свекрови. Они вместе разбирали приданое Мальхун — чеиз, — которое прибыло на повозке вскоре после отъезда отца Мальхун из Эски Шехира. Мать Османа подарила Мальхун много красивых материй, платьев и украшений. Мальхун показала свекрови, как шить на гергефе. И много они беседовали. Свекровь рассказала Мальхун о страшном горе — о смерти своих малолетних дочерей, сестер Османа...
— Я — мать, я хотела спасти их любой ценой! Да, я искала помощи в обрядах многобожия, в язычестве, но разве не должна мать пойти на всё, лишь бы спасти своих детей? И ты не принимай меня за какую-то властительницу здешних мест, которая правит полновластно об руку со своим мужем-правителем! Супруг мой Эртугрул охладел ко мне. Я не знаю, что тому причиной! Я могла бы утешать себя и говорить себе, что причина этого охлаждения — мое обращение к обрядам многобожия; но не будут ли подобные утешения ложью? Не проще ли мне думать, что он просто-напросто разлюбил меня?! У него есть другие жены, они родили ему двух сыновей, братьев моему Осману... Сару Яты и Гюндюз преданы искренне брату. Но я боялась, что их матери станут настраивать исподтишка женщин становища против тебя...
— Я обретаюсь под крылом твоей защиты, матушка, да я и сама также могу постоять за себя! Это с тобой я добра и кротка, и мягка, словно розовый лепесток! Для тех, кто захочет обидеть меня, я буду колючей веткой, усаженной острыми шипами!..
Мать Османа рассмеялась, затем снова посерьезнела:
— Ох, дочка! Пусть Аллах не допустит, чтобы ты узнала, каково это — не только делить любовь мужа с другими его женами, но и совсем лишиться его любви! Ох, каково это проводить одинокие ночи, метаться на постели одинокой, кусать пальцы в отчаянии безысходном... Ведь это я была первой, кого полюбил Эртугрул! Мне первой сказал он любовные слова! Как я гордилась его красотой и силой, когда он был молод! Как мне было больно видеть его, когда он уже оставил меня! Как мучается моя душа теперь, когда он день ото дня стареет и я вижу, как слабеет его телесная сила! Но душа его крепка! Ты видела, как он приготовил становище к отпору врагам! Нас голыми руками не возьмешь! Надобно будет, за оружие возьмутся и наши девушки, и женщины наши!..
Мальхун смотрела на свою свекровь; прежде Мальхун не встречала кочевниц...
— Если в становище все женщины и девушки так же смелы, как ты, матушка...
— Вы, жены и дочери насельников селений и городов, привыкли жить в каменных жилищах, не показывать своих лиц, не делать тяжелую работу. Мы, кочевницы, иные совсем! Мы с детства привыкаем трудиться и воевать рядом с мужьями и братьями, наши отцы не держат нас взаперти. Да и жилища наши — легкие, не сходны с городскими домами-крепостями!..
— А ты не хотела бы, матушка, пожить в подобном доме? — осторожно спросила Мальхун, помня о своих мечтах о хорошем доме для Османа и для себя.
— Нет! — резко отвечала кочевница. Но тотчас лицо ее приняло выражение озабоченности: — Отчего ты меня, милая невестка, спрашиваешь о каменном доме? Или тебе настолько тяжела жизнь в юрте?
— Нет, — смутилась Мальхун, — жизнь в твоей юрте мне вовсе не тяжела. Здесь хорошо дышится, прежде мне не дышалось так вольно...
— Ты правду мне говоришь? — спросила сурово мать Османа.
— Я не лгу тебе, матушка. Но я и не могу скрыть от тебя мои желания. Хотелось бы мне, чтобы я могла встречать моего супруга, твоего сына, не только в юрте, но и в каменном жилище, убранном, как убирают дома в городе...
Мать Османа махнула рукой:
— Я знаю, когда-нибудь мой сын переберется на житье в большой дом, достойный правителя. Но от меня ты не жди такого переселения! Я в юрте родилась и умру в юрте, как бабки мои и прабабки!..
Так проводили время свекровь и невестка. А всадники акынджилер — уже соединились с Османом и его спутниками. Теперь с ним был и его младший брат Гюндюз.
— Что будем делать? Что решишь? — спрашивал Гюндюз.
— Надо не допустить воинов Эски Шехира и Инёню к нашему становищу! — решил Осман.
— Дорога для них одна — через Инёню, — сказал Гюндюз. Там они соединятся с гарнизоном крепости Ин Хисар...
— Так вот, этого не будет! — произнес решительно Осман. Этого не будет. Мы этого объединения не допустим!..
Гюндюз смотрел на брата недоумевающе. Гюндюз в свою жизнь видел только одну крепость — Биледжик, и она казалась ему неприступной...
— Жаль, что нет с нами нашего брата Сару Яты и сыновей нашего дяди Тундара, — размышлял вслух Осман,
— Можно послать за ними, — предложил Гюндюз. Осман продолжал свои размышления вполголоса:
— Рисковать или не рисковать?.. Нет, буду рисковать! Гюндюз! Скачи во весь опор к нашему отцу Эртугрулу! Скажи ему, что я прошу отпустить ко мне многих всадников и моих братьев! Отец поймет меня!.. Бери в охрану десяток храбрецов и лети!.. И спеши, очень-очень спеши! Воины Эски Шехира и Инёню не оставят нам много времени!..
Гюндюз взял себе в охрану десяток спутников, и они полетели в становище. Меж тем. Осман и его акынджи двигались к Ин Хисару...
Гюндюз и его спутники подлетели к становищу на взмыленных конях и увидели, что становище окружено повозками, как будто стеной. Дозорные увидели всадников Гюндюза и встревожились. Тотчас пропустили их. Но покамест они ехали к юрте Эртугрула, по всему становищу уже разнеслась весть об их приезде. Многие решили, что Осман и остальные акынджи погибли! Женщины с криками отчаяния кинулись к приехавшим, хватались за стремена, спрашивали с плачем о своих мужьях, братьях и сыновьях...
— Нет, нет! — отвечали спутники Гюндюза, едва переводя дыхание после быстрой скачки. — Все живы!..
Мать Османа стояла подле своей юрты, обнимая за плечи Мальхун. Обе замерли в молчании. И узнав о том, что братья, мужья и сыновья живы, женщины становища оглянулись на мать и жену Османа.
Тогда мать его отвечала с большой решимостью на невысказанные укоры:
— Хей! Бабы! Нечего пялиться на нас злыми глазами! Война должна была случиться! Ваши сыновья и братья сидят на своих задницах, будто окаменелые или прилипшие к земле нашего становища; но если бы и мой сын так же сидел и не привез бы себе невесту из Итбурну, все равно война не миновала бы нас! Неужели вы думаете, что тех, кто сидит, притихнув, подобно мыши, никогда не тронут?! Мышь сидела-сидела, покуда кошка гнездо ее не углядела!..
Многие мужчины и женщины захохотали с одобрением в ответ на острые слова матери Османа. Тут поспешил навстречу младшему сыну Эртугрул...
— Отец! — закричал Гюндюз. — У меня нет времени на долгие разговоры... — И он передал отцу просьбу Османа...
Мать Гюндюза не выдержала. А все слышали, о чем просит Осман.
— Осман всех нас погубит! — закричала мать Гюндюза. Воины Эски Шехира и Инёню — не то что наши акынджилер! Куда сильнее наших всадников эти войска. Они сначала сметут со своего пути наших сыновей, а потом ворвутся в становище и разорят его напрочь! И помину не останется от народа Эртугрула!..
Настроение толпы меняется быстро. Люди, только что засмеявшиеся острым словам матери Османа, теперь зароптали, поддерживая слова матери младшего сына Эртугрула. Тогда Эртугрул, прежде не злоупотреблявший суровостью, вдруг крикнул сердито:
— Молчать! Все молчите! Я еще жив! Или вы уже не верите мне?! Или теперь бабы сделаются вашими вождями?!.
Все примолкли. И в общем молчании Эртугрул отдал приказ сыновьям и племянникам быстро, как возможно быстрее, собраться и собрать многих всадников...
И это было всё сделано мгновенно. И вскоре всадники уже мчались, летели в Инёню...
Они нагнали всадников Османа и соединились с ними...
— Лошадей поменяли? — спросил Осман брата. Тот отвечал, что успели поменять.
— Спешить надо, спешить! — подгонял всех Осман. Он жалел о том, что и всадники, остававшиеся с ним, не могут пересесть на свежих лошадей...
Осман старался теперь не думать, не размышлять. Он уже принял решение и теперь не нужно было размышлять... Он понимал, что если примется размышлять, то непременно засомневается, а то и просто-напросто ужаснется этому своему решению, принятому уже твердо!.. Никогда прежде ему не случалось брать крепость!.. Да он еще и в битвах не был опытен! Разве приходилось ему участвовать в битвах?.. И вот так, не обладая никаким опытом, идти на риск, брать крепость?..
Но Осман запретил себе размышлять. Запретил он себе и вспоминать о Мальхун!..

ИГОРЬ БУРДОНОВ - УЧЕНЫЙ МАТЕМАТИК, ПОЭТ И ФОТОХУДОЖНИК-ЭКСПЕРИМЕНТАТОР! А ЕЩЕ ОН - ОДИН ИЗ КУРАТОРОВ ЛИТЕРАТУРНОГО КЛУБА "ПОДВАЛ № 1"!

ДЛЯ ИГОРЯ ШАЙМАРДАНОВА ИДЕАЛ МУЖСКОЙ ЕРАСОТЫ - ЕГО СОБСТВЕННЫЙ ПУШКИН!



А ВОТ ТАК ВИДИТ МОЛОДУЮ ЖЕНСКУЮ КРАСОТУ ДИНА КАЛИНКИНА!

ЕДА НА ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ! ВСЁ ОЧЕНЬ ПРОСТОЕ ДОМАШНЕЕ!



ЗАВТРАК ПРИГОТОВИЛА СВЕТЛАНА РОЖНОВА!



ХЛЕБ К ОБЕДУ!


ВИНЕГРЕТ ОТ АНДРЕЯ ШУСТОВА!


ПЕРВОЕ: БОРЩ СВАРИЛ ДЕНИС РУДЫХ!


ВТОРОЕ: КУРИЦУ ЗАЖАРИЛ ПАВЕЛ ГАНЖА!


ВИШНЕВЫЙ КОМПОТ НА ТРЕТЬЕ ПРИГОТОВИЛА ОЛЕСЯ СЕРЖАНТОВА!



А ВОТ И ПОЛДНИК!



УЖИН, ПРИГОТОВЛЕННЫЙ ОЛЬГОЙ ПЕСЧАНОЙ, ВЫ, ПОЖАЛУЙСТА, НИКАКИМ ВРАГАМ НЕ ОТДАВАЙТЕ, А ПОКУШАЙТЕ САМИ!

Приходите во вторник!

[info]nnikif
February 5th, 17:29

Поэзия на длинной дистанции.


Чтение стихов, несмотря на всю свою самоценность, зачастую однако является герметичным и недоступным широкой культурной аудитории. Каковой намного легче отдать свое предпочтение современным медиумам, доставляющим наслаждение напрямую и не требуя от нас никаких усилий. Функции производства огромного спектра человеческого опыта в действительности давно присвоены новыми синтетическими жанрами. Так почему же все-таки мы настаиваем именно на поэзии?

Поэзия по-прежнему имеет вид на жительство постольку, поскольку сохраняет способность указывать куда-то вовне - личных переживаний, религиозных устремлений, политических и философских бесспорностей.

Переживая сегодня опыт поэзии как дления речи, человек возвращает себе способность слышать другого, а, значит, в пределе и возможность самому стать другим.

Мы устраиваем серию вечеров, на которых будут читаться крупные поэтические формы, потому, как убеждены, что поэзия «длящейся речи» сохраняет за собой невероятный антропологический потенциал приращения опыта чтения и вслушивания, который тем сильнее, чем неизбежнее.



Программа первого вечера: Павел Арсеньев прочитает стихотворения Аллена Гинзберга "Вой" и "Америка", "Песню разных профессий" Уолта Уитмена. Роман Осьминкин — стихотворение Владимира Маяковского "ПЯТЫЙ ИНТЕРНАЦИОНАЛ" и стихотворение Ярослава Могутина "МОЯ ЖИЗНЬ, МОЯ БОРЬБА". Николай Никифоров — "Андрей Иванович возвращается домой" Фаины Гримберг и "Повесть о жизни некой Наденьки и о вещих знамениях явленных ей" Ильи Эренбурга. В порядке чтения стихотворений постараемся избежать монотонности. Возможны небольшие уточнения программы.

Начало в 19.00. "Ателье Бар", ул. Ломоносова, д. 1. (от пересечения Перинных рядов с Ломоносова чуть в сторону Садовой).

ХУДОЖНИК И.МЕДВЕДЕВ.

ФАИНА ГРИМБЕРГ

МОСКОВСКАЯ МАМА – СЕМИДЕСЯТЫЕ
1
Муж сколачивает подрамники
В выходной у скамьи за домом,
То легонько плашки подравнивает,
То стучит молотком знакомым.

В толстом свитере он не ежится
Ну и мне рядом с ним тепло.
Дочка младшая строит рожицы,
Носик сплющивает о стекло.

И поверьте, это не поза –
Просто вместе идем домой,
Просто вдруг нарисована роза
У него на холсте зимой.

Режу свеклу соломкой мелкой –
На клеенке – рябь красноты.
Сохнет холст над зажженной горелкой
Двухконфорной нашей плиты.

2

На дачу, в электричке, спозаранку.
С собой – корзину и для ягод банку.
Ну, наконец-то выбраться ты смог!
И звонкий детский голос: «Мама, стог!»
И фантик станиолевый блестящий,
И шоколадка, и снованье детских рук
Лес мимо окон – зеленью и чащей.
И снова – «Мама, стог!» и «Мама, луг!»
Твоих рисунков будущих детали –
И лес, и луг, и небо в облаках.
Но обе наши дочери устали
И спят у нас обоих на руках.
Смущенно улыбаемся друг другу,
Дороге, спящим детям, лесу, лугу,
Звучанию внезапной тишины.
Мы ими так легко защищены!

3

По Ленинскому проспекту шагаю с маленькой скрипкой.
Обе руки заняты – прядь не откинуть с лица.
Зябкие пальцы согреты детской ладошкой, липкой
От красного и прозрачного фигурного леденца.

Дерево машет веткой, осенне-тонкой и голой.
Шальной предвечерний ветер, смеясь, обгоняет нас.
Но вот наконец поравнялись мы с музыкальной школой.
Снимаю с дочки пальтишко, и девочка входит в класс.

А в классе ждет тетя Ира, серьезная тетя Ира,
Сердитая тетя Ира, музыкальная баба-яга,
Хозяйка пока еще маленького скрипичного нашего мира.
И вдруг проступает в гаммах радужная дуга.

Из всех дверей раздается вступленье к вселенскому хору.
Мягко ложится на пол светлая полоса.
Хожу туда и обратно по школьному коридору,
Хожу и слушаю музыку и детские голоса.

4

СТРОГИНО

Еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке.

И скамейка у подъезда, и дома очень большие.
И оборачивается пространство чем-то вроде равнин,
И вдруг раскрывается, растворяется шире...
И много зеленой травы, и мальчик Андрюша – мой сын...

Сдунуть с этого глазика острие реснички,
Подхватить на руки, прошептать: «Не плачь!»
Марина и Ксеня – его сестрички.
И мы все вместе играем в мяч...

Только четыре годика. Только недавно купали.
Только научился говорить: «На дворе трава...»
Прибежал в синей курточке, волосы на шейку упали,
Маленькие штанишки – до коленок едва...

Поверхность пестроцветную, чуть ноздревато-тугую
Мороженым тающим белым пачкая,
Мячик перелетает из одной твоей ручки в другую,
Тянутся вверх растопыренные пальчики...

И еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке...

5

Сон приснился на рассвете,
В темноте рожденья дня.
Я во сне кричала: «Дети!
Стойте все возле меня!»

И сквозь этот страх вокзала,
И сквозь эту боль в груди,
Сыну я – «Андрей! – сказала, -
Никуда не уходи!»

Слезы были, как из крана
Утром-ранняя вода.
И как ссадина, как рана,
Было слово: «никуда»!

6

Мои
Марина, Ксения, Андрюша!
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро
от меня
В какую-то отчаянную даль,
которую зачем-то «будущее» называют.
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро!
Пожалуйста, еще совсем чуть-чуть
побудьте на метро «Октябрьская» в том кафе,
где мы все вместе ели блинчики в последний день каникул...
Побудьте маленькими
ярко
в памяти моей!

КЛАРА ПЕТЕРС ПРИГОТОВИЛА ДЛЯ ВАС ПЛОТНУЮ ТРАПЕЗУ!


ПОСЛЕ КОТОРОЙ - КОНЕЧНО! - НАДО ВЫПИТЬ ЧАШКУ ЭКЗОТИЧЕСКОГО ПЕТЕРБУРГСКОГО КОФИЯ!

ЭКЗОТИЧЕСКОЕ ЕВРОПЕЙСКОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ! УКРАИНСКИЙ ХУДОЖНИК СТАНИСЛАВ ЕРКО, ПРИСЛАНО ПОЭТОМ ОЛЕСЕМ БАРЛИГОМ!

...На площади теснилась толпа. Так и должно было быть, чтобы теснилась толпа. Все александрийцы виделись девочке такими серыми, очень стеснившимися, и будто все молчали, странно молчали... Дворцовые конные стражи, с длинными копьями, вьются короткие плащи назади, шляпы широкополые, закрепленные шнурками под подбородком, и будто окаймляли толпу жителей города, так вдалеке держались... А римляне, римские воины, виделись ей такими злыми яркими, такими злыми от своей яркости, яркими от своей злости! Серебряные орлы на древках, победительные, как будто хотели полететь и клевать александрийцев и всех, и всех! Серебряные орлы — знаки римских легионов... Плащи красные с застежками серебряными... Поднялась какая-то римская рука, сверкнуло на солнце большое золотое толстое кольцо на пальце, блеснуло трехцветным камнем, красным сверху... Поднялась чья-то римская нога... сверкнули медные гвозди на подошве калиги... Большие красные щиты, полуцилиндрические, тоже с серебром, такие скутумы... Потом она вспоминала и ей казалось, будто звучало тогда, в тот страшный день, латинское такое, и многими голосами, грубыми по-мужски:
— Vae victis!.. Vae victis! — Горе, горе побежденным!..
Но на самом деле, конечно, не звучало!..
...барабаны... Ужасно били... Все понимали, что происходит нечто величественное. Деметрий и Вероника тоже понимали. Это величие, величественность происходящего занимала сейчас парадоксально сознание их обоих... Шли обнявшись. Потом Деметрий первым поднялся на помост, протянул спокойно руку и помог подняться Веронике. Посередке помоста была одна такая колода. Маргарита не запомнила палача. Сейчас у Вероники было такое лицо, как будто она легко радовалась тому, что вновь стоит на ярком солнце и ветерок... Деметрий обнял ее правой рукой, вскинул, вытянул руку левую и крикнул звучно:
— Прощай, Александрия!..
Люди города замерли. Сейчас они все были за него, за Веронику... Но они боялись!.. Или они ничего не боялись, а просто они бывают за кого-то, когда кого-то должны убить! Или когда кто-то очень сильный и по его приказу могут и будут убивать... На другом помосте, с коврами и поставленным широким тронным креслом, стоял отец. Он не сидел на троне, а стоял, близко к этому краю помоста, и держал за руки Маргариту и ее брата, старшего из принцев, мальчика лет восьми или девяти. Маргариту держал за одну руку, а за другую руку держал сына старшего. Было страшно. Она думала упорно, что рука отца волосатая. От этой мысли — тошнота... Глаза ухватывали волосы на руке... Отец сжимал ее пальцы больно, потно и жарко. Отец громко заговорил. Он говорил о верности Египта Риму, о нерушимости союзнических обязательств, о вечной дружбе. Она испытывала стыд и отвращение. Он говорил еще какие-то, даже и не витиеватые, глупости. В большой, крупного плетения корзине громоздились головы. Там уже были брошены отрубленные головы Селевка, Архелая... Но она увидела глаза головы Петроса Лукаса, глаза смотрели, это были глаза отрубленной головы! Маргарита никогда еще в своей жизни не болела. Теперь она ощутила рвотный комок в горле. Испугалась. Холод в руках. Темнота холодная в глазах. Решила, что это смерть. Ей вдруг показалось, будто она бежит что есть силы, быстро прыгает. Она подняла голову сильно, почти запрокинула. Не могла потерять сознание. Всё нескоро кружилось перед глазами, но сознание было, оставалось. Потом ноги вдруг отнялись, она упала на колени и больно ударилась. И наконец-то потеряла сознание. Не видела, как отрубили голову — сначала Деметрию, а потом — Веронике. А потом, через много лет, Клеопатра подумала о том, что испытала Вероника, оставшись в одиночестве, лишившись человека, ободрявшего ее в последние мгновения ее жизни... Хармиана подхватила Маргариту на руки сильные, понесла...
Маргарита лежала на постели. Отец стоял над ней, лежащей, тянул руку, она знала, что горячую и потную, и говорил:
— Корион му!.. Корицаки му!.. Девочка моя!.. Как я соскучился!.. — Он говорил искренне...
Его голос был родной голос. Ей надо было скрывать страх. Теперь была такая необходимость: скрывать свой страх, потому что она боялась отца, а он не должен был знать, что она боится его! Когда он погладил ее по голове, и она ощутила кожей головы, сквозь волосы растрепанные, сбившиеся на зеленой подушке, этот влажный жар его ладони и пальцев. Ей вдруг показалось, что он совсем старый, и что он хочет взять ее, сделать над ней насилие, над ее телом! Но он ничего такого не хотел. Он садился у ее кровати на стул. Он расставлял локти и упирал растопыренные пальцы рук в колени. Маргарита была больна, болеть было хорошо, потому что хорошо было лежать в легком жару и легкими усилиями потягиваться всем телом, и то и дело дремать... Но все-таки она уже выздоравливала. Он говорил. Она утыкалась детски в свою любимую подушку в зеленой льняной наволоке. Он говорил, что римляне уехали... — И что они нам! Мы — греки! Более того, мы — македонцы!.. Она переставала бояться его, поворачивала голову, но так, чтобы все равно не видеть его, и говорила назло ему, что он обманщик, притворщик... как иудей!.. Она слыхала в городе, что иудеи — обманщики и притворщики... Он замахал руками, она не видела, но знала, что он замахал руками, — с кем сравниваешь, дурочка!.. Ей хотелось нарочно противоречить ему, нарочно спорить!.. Потом она узнала, что римляне вовсе и не уехали!.. Этот человек с глубокими печальными глазами лгал ей спокойно, искренним печальным голосом...
Потом она выздоровела. Она спросила Хармиану, где похоронили Веронику и Деметрия. Отвечая, Хармиана понизила голос, как будто кто-то мог услышать, хотя они были одни в спальном покое. Оказалось, похоронили в том самом саду, где старый храм Анубиса. Вот знакомое, знаемое место... Хармиана говорила, что один из римских полководцев приказал похоронить и Селевка, и Архелая, и Деметрия, и Веронику... Хармиана сказала, что это Марк Антоний. Но Маргарита тотчас позабыла, кто приказал похоронить Веронику, и после уже никогда не узнала, что это был Марк Антоний. Отец приказал снести незавершенные скульптурные работы из мастерской Деметрия в один из внутренних дворов. Клеопатра велела взять оттуда одну стелу, почти законченную. Как будто Деметрий знал, чем всё кончится! Да он и знал. Барельефно изображенные Деметрий и Вероника, нагие, смеялись безоглядно и навсегда, и они обнимались, он прижимал ногу, чуть согнутую в колене, к ее ногам, почти просовывал меж ее коленок. Клеопатра велела сделать надпись, такую: «Здесь погребены Вероника и Деметрий. Они мало прожили. Они любили друг друга. Хайре, путник, прохожий! Хайре, молящийся в храме! Радуйся жизни!» Эта стела дошла до нас и находится в Лувре. Многое из работ Деметрия уцелело и выставлено в Париже, в Лондоне, в Каире, и, конечно, в Александрии...
После смерти Вероники Маргарита впервые запомнила дождь. Казалось, будто в Александрии впервые пошел дождь. И в городе все вышли под дождь, как это бывает в жарких, теплых странах. И это не был какой-то бурный дождь, а просто падали частые капли из облаков, из этих туч фиалкового цвета. Уличная пыль превратилась в мокрую грязь. Дети весело пачкали в этой грязи босые ноги, как будто и не случилось никаких казней на большой площади!.. Маргарита царапала на дощечке стихотворение:

Вдруг пошел дождь
Среди дня
Вдруг пошел дождь
Мокрая улица...
И вода.
И — никого...
Я помню это унижение,
которое причинили мне
мои враги!
И моя ложь идет вперед.
И какая-то война
все время идет в моем сердце...