 |
Фаина Гримберг
ПРОСТОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ПРО ЧЕТВЕРОСТИШИЕ
... Исус на шаре – Вийон
Дмитрий Авалиани
Это было в одной из самых восточных на свете Бирюллий
там
где если у человека не выпытали сапожной иголкой из-под ногтей
всю правду
его не считают за мужика
и если его самка
не умерла от криминального аборта
ее не почитают за бабу
В самом южном на свете Хренове-Бутове
где снег никогда не тает
от остановки десятого троллейбуса
до пяти километров через поле
очень заснеженное поле
до самого дома, который башня-близнец
братьев Лимбургов
Je suis Françoys dont il me poise
Ne de Paris emprés Pontoise
Et de la corde d,une toise
Sçaura mon col que mon cul poise
- И слушайте как я это понимаю, - сказала я, -
Вот слушайте
Меня зовут Франсуа, что означает еще и подданный Иль-де-Франс
француз
И мне это тяжело
И - ну конечно! – как это может быть легко
в каком-нибудь таком Дранси
перед отправкой в Аушвиц
когда все против тебя
всё против тебя –
оккупационные власти
правительство в Виши
полиция
одноклассники в лицее и однокурсники в Сорбонне
все против тебя
все
как Хлотарь и Дагобер против болгар Альцека
И отдайте мою бедную душу – ma povre ame –
моей Богоматери
и отдайте мое тело – mon corps –
нашей великой матери земле –
nostre grant mere la terre
А Богородица чтό есть, как мнишь?..
великая мать сыра земля есть, и
великая в том для человека заключается радость.
И всякая тоска земная и всякая слеза земная –
радость нам есть
Отдайте
Только не сжигайте
И тяжело это тяжело –
быть отдельным совсем чужим – parcial suis –
и подчиняться общим вашим законам –
loys commun
и носить ваше имя
и знать, что всё это не поможет
потому что с самого своего рождения
принадлежу я городу Парижу, где правит понтуазское правосудие
А понтуазское правосудие –
это правосудие маленького городка
где на Рождество отпускают все грехи
как перед смертью
потому что понтуазское правосудие –
это и есть неправедный суд
в большом городе Париже
И вот –
маленьких три школяра – les trois écoliers -
отправились в школу в Париж
а им говорили: Не ходите через Понтуаз
а они пошли
И в Понтуазе их сразу схватили и посадили в тюрьму
и повесили, а они ни в чем не были виноваты
И звонит большой колокол и старший брат напрасно мчится на своем добром коне
И эта жалобная песня поется в книге старинных французских песен
Альбера Удри –
Albert Udry
И вот оно и есть –
понтуазское правосудие
в городе Париже
И вот потому
веревка скоро позволит бедной шее узнать
сколько весит бедная задница
потому что Париж возле Понтуаза – это такой Париж
где правит понтуазское неправосудие!
- А можно понимать по-другому? – спросил Андрей
- Можно, - сказала я, -
то есть понимать, как я, - можно! –
а по-другому все и понимают
почти все, - сказала я
Почти никто не понимает
потому что его обвинили несправедливо
потому что его оклеветали
Он терпит унижения в тюрьме
Его объявили вором
все глашатаи на площадях
на пятьсот лет и
- Вот сволочи! – сказал Миша
- Он никогда, - сказала я, -
не отречется ни под какими пытками от своей веры предков своих
людей на высоких повозках
людей из самой далекой страны
где растет инжир и верят в землю-мать
- И вот уже более пятисот лет, - сказала я, -
он пытается отстоять свое доброе имя, свою честь
Он кричит, он доказывает, что не виноват
И никто не слышит его
И это поражает меня в самое сердце
этот живой крик, этот тюремный голос
который я слышу
и вы тоже услышите
И нет, не могу, слезы в глазах
Я никогда не знала таких стихов
только эти стихи
А - pois и - tois так или иначе означают тяжесть
И вот –
вы еще не слышите?
e-ui-a-oy-o-i-e-oi-e – тяжело!
e-e-a-i-e-e-o-oi-e - тяжело!
- Вы слышите этот стон, плач, зов о помощи? – спросила я
- Нет, - все ответили, - мы пока ничего не слышим
- Только две последние строки мне никогда не нравились, - сказала я, -
потому что если бы col и cul – шея и задница -
не звучали бы на этом среднефранцузском средневековом языке
так забавно почти одинаково
он бы и писать не стал
эти две последние строки
об этих двух частях
своего тела
О!
наш бедный средневековый филолог
в маске bon follastre и pauvre escollier
И я – нет – не люблю эти две последние строки
потому что еще и Moniot поиграл в такое
у него тоже катрен с окончаниями - oise
и ce que le cul poise
это у него в Dit de Fortune
И с этими словами я вытерла тыльной стороной ладони глаза
от слёз
- А в Je suis Françoys он тоже поиграл? – спросил Андрей, -
и в голосе у него сделалась враждебная мне насмешливость
И я сказала: Нет. Его не звали Франсуа.
И сделала вид будто никакой враждебной мне насмешливости
нет в голосе Андрея
- А почему только две первые строки? – спросил вдруг Миша
- Потому что она не любит две последние, - сказал Андрей, -
в них поиграл Moniot. А ты ничего не расслышал
- Подумайте о нашем друге, - сказала я, - подумайте о нем,
потому что ему очень трудно
ему нужно писать по правилам, какие были
и все-таки наперекор всем правилам говорить что-то совсем свое
и еще и разрушать всё это здание
весь этот замок и всю эту крепость
французских стихов
Мы сидели в тесной кухне как положено
и старая облезлая табуретка и три венских стула Машиной бабушки
скрипели,
если мы слишком сильно махали руками
И Маша молчала
И я спросила:
- Почему вы не слышите?
Ведь это такой стон такой плач такое
не знаю
такое отчаяние такое
Слышите? Слышите?
Это такое отчаяние
Слышите?
И они услышали
Мужской голос, как растение раненное,
клонится
крик вопль
бесконечно
половину тысячи лет
всегда
от боли пыток
от бессилия
от беспомощности
от невозможности
голос
А мы напишем много стихов
только в них не будет этого – половину тясячи лет –
бесконечного стона
И значит и ничего нет в них
От него останется этот вой, этот стон, этот плач
А от нас ничего не останется
И от вас ничего не останется
Он шутовски не прощал своих врагов и подставлял свое лицо для пощечин
и тело для позорных побоев
и уходил душою в нищету юродивого славянина
Андреоса из Царьграда
в нищету
где уже и не имел даже и чашки плоской
для сбора подаяния
даже и волос на голове, даже и бровей
даже и ничего
кроме пощечин его лицу и побоев его телу
и насмешек злых – его душе
- Разве так можно всё говорить! – сказал Миша. – Вот и попал в тюрьму
- Это человек! – сказал Андрей, -
Это человек! Он пронзает собою этот мир, эту жизнь
За каждым обличаемым грешником
за каждым епископом-палачом –
тысячи таких же
Памятник страшный каждому греху он воздвигает
пригвождая
И тогда я сказала Андрею:
- Он совсем не добрый человек
он даже и злой человек
Он любит только себя
- Ну, это не известно, - сказал Андрей, -
Откуда тебе это известно? – сказал Андрей,
уже настраиваясь, как будто какая-то скрипичная виолончель
на возражения мне
- Неправда! – сказал Андрей. – Ты говоришь неправду и сама в нее не веришь
я знаю
Потому что в себе он любит Спасителя жизни
Он просто верит
что его тело, его мысли и чувства, весь он –
живое вместилище Спасителя жизни
Люди неправедным судом судят его
и потому он судит людей
чтобы не было больше на земле
неправедных судов
И Миша спросил:
- Он кричит двумя строками? Дольше чем половину тысячи лет?
И Маша вдруг сказала:
- Он кричит всеми своими строками
Не могу больше, - она сказала
Не могу больше так жить. Я не выдержу, - она сказала
И мы должны были говорить очень громко
потому что его крик, его плачущий вой
был у нас в ушах
И Маша говорит всем нам и себе самой:
- Теперь я всё сделаю. Наконец...
И в ее словах раскидывается расплывается естественным образом
среднерусская равнина – пчела –
среднерусская пчела –
самая терпеливая и выносливая –
учебник пасечника автора
учебник
- Подумаем о нашем друге, - повторяю я, -
подумаем о нашем друге
Только не слышно моего голоса
потому что он кричит кричит
И это слышно слышно
- Так, - сказала Маша дрожащим голосом спокойно, -
так, - она сказала. -
Он жив.
- Он должен быть жив, - она сказала, - потому что я так хочу!
И никогда еще я не слышала, чтобы она говорила так решительно,
так горделиво
и странно
- Не надо, - сказала я, -
скоро умолкнет этот крик
Не надо
Его уже давно нет на свете
Ему уже не больно. Ничего уже не надо
И у меня сделалась такая тоска
и сердце стало в груди как будто камень
Но они мне не поверили, эти люди
Что они творят, когда я так устала
и мне всё равно?
Только не болеть и не умирать
а так – всё равно
- Да это ничего! – Миша говорит горячо
немножко запинаясь говорит, -
Да это ничего!
Да мы и не таких встречали выручали
ночевали согревали и кормили
и вином поили!
Скажите только нам, куда идти
Сейчас Мария соберет рюкзак
- Там вообще-то тюрьма, - говорю я, -
Здание большое и стража
- Тюрьмы не видали мы что ли! – говорит Миша
- Придумаем что-нибудь решим, - говорит Андрей
И вот я
Вчера своим умом пыталась обнимать его,
но он сказал мне, что руками лучше
Ведь у него особенная стать –
метр девяносто сантиметров с половинкой
И Мишины метр и пятьдесят два сантиметра
- Я пойду, - сказала Маша
дрожащим голосом спокойно, -
я пойду не знаю куда.
Он кричит.
Я пойду.
- Нет, нет, - сказал Андрей. – Вы не сможете ничего сделать.
Там нужны мужские руки с оружием
- У тебя есть другое оружие, кроме того длинного,
которое внизу? – спросила я
- У меня есть кинжал, - ответил Андрей
и сделал вид будто не услышал насмешки в моем голосе
- И у меня есть кинжал, - сказал Миша
- Маша, у них есть два кинжала, - сказала я
- Не тревожьтесь, Маша, - Андрей говорит, -
если он не сможет идти, я его на руках донесу
И это правда – Андрей однажды нес меня на руках
на пятнадцатый этаж
- А-а на руках, - повторил Миша озабоченно-удивленно
как будто догадался о чем-то
и сам не знал, о чем
кого-то носил на руках таскал на закорках
маленького совсем
- Сейчас я соберу рюкзак, - Маша говорит
и ходит по комнате
то и дело прижимая пальцы к вискам
- ... чистую рубашку... – она говорит
- Вот, - она говорит, -
я кладу колбасу – нарезка –
и батон
Покорми́те его там
petite miche и froide eaue – это не еда
- Не! – сказал Миша и чуть-чуть запнулся, -
Хлеб – это все-таки хлеб
- Батон свежий, - сказала Маша, - финики здесь, в пакете
- Сюда – валидол, - она сказала, - и на всякий случай - кетанов, ношпа
- Вот куртка и теплые носки, - она сказала
- Конечно! Я старую надену, - заторопился Миша
Они все были совершенно бесстрашные безбашенные люди
уходящей натуры всемирной отзывчивости
Люблю я их всех
и одного, конечно, особенно
Андрей надевает широкими взмахами длинных рук пальто и шляпу
Я запахнула у него на груди кашне крест-накрест
и сильнее закуталась в мою турецкую шаль
Миша озабоченно натянул на уши вязаную шапку
Маша стряхнула невидимые крошки с подола домашнего платья
и сказала Андрею:
- Андрей, вот шарф, -
и положила в рюкзак еще один сверток
и сказала Андрею:
- Андрей!
когда выйдете из Консьержери на улицу
не забудьте отдать ему шарф
чтобы он горло не застудил
Не забудете?
- Из Шатле, - поправила я
- Не забудем, - сказал Андрей
- В термосе – зеленый чай, - сказала Маша
- Ты скажешь наконец, куда, в какую сторону нам идти?! – сказал мне Андрей. –
Ведь там человек воет от тяжести смерти
идущей на него, к нему
и ждет помощи в своей немощи
О! Если бы я знала, в какую сторону им идти
- Туда, - говорю я
показывая рукой куда-то
- Андрей! – говорит Миша. – У тебя есть на такси, на повозку с большими
колесами
на быстролетный самолет, на парижское метро
на трех лихих верховых коней
у тебя есть?
И они уходят, чтобы уехать
они исчезают, чтобы улететь
чтобы возвратиться вернуться
и вернуть
из какого-то смертного плена
человека
чьи косточки давно истлели
а вот он вернется всё равно!
И настала тихость
- Почему я не слышала так долго? – спрашивает меня Маша
- Ты не слышала, - сказала я, - хотя ты вслушивалась
всю жизнь
в самые разные звуки жизни
чтобы услышать
А я услышала
потому что когда мыслишь логически
о ком-то или о чем-то
слышишь даже лучше, чем поэт
даже лучше, чем мать!
- Ты мыслишь логически, как ты, - сказала Маша, -
и значит – как никто, а только одна ты
- Я могу открывать невидимые двери, - сказала я, -
могу впускать отпускать
посылать и возвращать
Но, как ты, я не могу
потому что у меня нет того,
кто есть у тебя!
- У меня есть он, - сказала Маша, -
и это давно уже очень тяжело
- Да, - сказала я, - муки родов –
douleur amere и mainte tristesse
- Он тогда уже защитил диссертацию, - сказала Маша, -
по «Никомаховой этике» Аристотеля
Его схватили на улице святого Иакова, - сказала Маша, -
я только вышла из церкви
а уже и ничего нельзя было узнать
город переменялся так быстро
Ничего не бойся! - закричала я
и бегу к нему
А его уводят так быстро, так далеко
Я бежала и вдруг смотрю – а никого нет
и город совсем другой
И Мишка стоит рядом и ничего не помнит
- Вспомнит, - сказала я. - Они ведь похожи
- Очень! – сказала Маша. - Маленькие оба
смуглые
волосы черные прямые
Только у Мишки зеленые глаза
а у него темные серые
мои
- Они должны узнать друг друга, - сказала я, -
человек должен узнавать себя в зеркале
в каком-то родном человеке
- Так тяжело жить, - сказала Маша
- Да, - сказала я, - всё это страшно и я не знаю
- А я всегда помню, - сказала Маша. –
Я живу с этим ножом в сердце
и ничего не говорю
молчу
- И с того дня мне стало тяжело жить, - сказала она, -
мне стало невозможно жить, - сказала она, -
потому что я не знала, что делать
И не у кого было спросить
никто не мог помочь
А я не могу прибежать к нему сквозь время
оно – время –
оно, как стена
И только теперь он будет спасен
Его убеждали, ему говорили:
Признай, что тебя судят всего лишь за воровство
и никакого смысла нет в твоих стихотворных писаниях
кроме шутовства пустого
Теперь я смогу услышать его голос
его слова
такие –
Мне говорили, мне читали такую проповедь:
каждая тварь спасает свою шкуру
признай, что клевета о тебе – это такая правда,
и будешь на свободе
И тогда я замолчал,
когда мне это сказали
Меня пытали – я молчал
Я не хочу умирать, признав, что я - вор
Я не хочу умирать, признав клевету правдой
Такие его слова
- А помнишь, - сказала Маша, - как хорошо было с ним говорить
- Ты ведь тоже там была, ты всё видела, - сказала она. -
Ты говори мне, - сказала она, -
так мне легче ждать, когда ты говоришь, - сказала она
- А помнишь, - сказала я, - он пошел с другими мальчишками на дальний луг –
собирать семечки горчицы
и мальчишки все пели
и он с ними пел
А ты побежала искать его
- Он был самый маленький из всех, - сказала Маша
- А помнишь, зимой был такой холод, что чернила замерзали в чернильнице, -
сказала я
- И волки прибегали на улицы, - сказала Маша. -
Я захожу к нему, а он спит одетый, - сказала Маша, -
и башмаки не снял, - она сказала. -
И листочки на столе, а я никогда не смотрела, что он пишет, -
сказала она
- Ведь это было бы нехорошо с моей стороны, - сказала она
- Он тогда уже учился в университете, - сказала она
- А помнишь, ты написала в стихотворении, что ты похожа на химеру, -
сказала я
- Это потому что он написал, что он похож на химеру, - сказала Маша
- Химера – это изображение чужеземца, - сказала я
- Он и есть чужеземец, - сказала Маша, -
plus megre que chimere –
более изможденный, чем химера
это когда он вернулся после той, второй тюрьмы
более – от слова, которое пишется: боль
Ему было двадцать, он только закончил университет
И не буду говорить
- И не надо, - сказала я
- Когда он был маленький, мне снился один сон, - сказала Маша, -
мне снилось, будто я химера с крыльями и лечу низко
над нашей улицей
и в меня кидают камни
и надо прилететь, долететь до своего окна
там ведь ждет мой птенец
Я бегу, убегаю от всех
совсем лечу по улице страшной
протянутые руки вперед – химера – ветер
химера с крыльями птичьими крылатая рыба
Я хватаюсь когтями ногтями за карниз
Мой птенец, мое спасение – там
Я вижу его в самом высоком окне
изможденный более
это от слова, которое пишется: боль
Он всегда плохо ест
Не знаешь, чем его кормить
Что ему дают в тюрьме?
Только хлеб и воду?
И здесь в буфете всегда кулек с финиками
Если он придет вдруг
вернется
Он любит инжир и финики
- А помнишь, он учил тебя набирать твои стихи на компьютере, -
сказала я
- А помнишь, он играл на виоле и наклонил голову
и волосы вдруг упали ему на лицо. Ты помнишь? –
сказала Маша
- А помнишь, он домой не пришел ночью
и ты ему потом что-то объясняла о презервативах, - сказала я. –
А помнишь ту его балладу, где ты глупая и смешная старуха
читать и писать не умеешь, даже букв не знаешь, -
сказала я, -
Помнишь, он издевался над тобой в той своей балладе
Ты не обиделась тогда?
- Я только засмеялась, - сказала Маша, -
как можно на него обидеться!
Он не издевался
он просто упрекал меня
за то, что я отступилась от многого, во что он верил
Он был прав
Но он все равно любит меня
- И ведь ты это сделала, чтобы просить за него, чтобы спасти его, -
сказала я
- И все равно он был прав, когда упрекал меня, - сказала Маша
И не надо мной он смеялся, а над церковью
над церковной верой, пригодной лишь для смешной глупой старухи
которая не знает букв, не умеет читать и писать
и верит в ад и рай, нарисованные на церковной стенке
И это не я в его балладе
это мать шутовская его шутовской маски
для его стихов
Он во всем прав
Если ему так хочется, я разучусь читать и писать
- И писать стихи? – спросила я
- Да, конечно, - сказала Маша радостно, -
Наверно, я и вправду не умею ни читать, ни писать,
если так в его стихотворении, в его балладе,
а только и умею смотреть на церковные расписные стены
и видеть нарисованные ад и рай
Я хочу, чтобы он услышал, как я говорю ему:
Прости меня за то, что я не умею спасать тебя из твоих бед
Я научусь!
Я стану твоим домом, твоей крепостью
я укрою твое тело и твою душу
даже от самой большой страшной опасности
- А помнишь, - сказала я, - ты купила ему пособие Дешана –
как лучше складывать французские стихи
Ему было восемь лет и он всё время читал эту книжку
и еще сказку про зверей
- «Стефанит и Ихнилат» - сказала Маша, -
притча про неправедный львиный суд
- А помнишь, ты учила его читать по-латыни, - сказала я, -
и ему нравились ваши занятия
для него это было как будто игра
А отец читал ему громко вслух наизусть
эподы и сатиры Горация
- Ага, - сказала Маша, - когда приходил не сильно пьяный
из таверны «Сосновая шишка» -
и она стала тихонько смеяться
А я сказала:
- В те годы, когда культура щедро и доверительно
раскрыла мальчику всю свою латынь –
от Вергилия до Вульгаты
и дальше
и весь греческий, и всё тосканское наречие
и весь его родной язык –
от Кретьена де Труа до Гийома де Машо
И ты уже не смеешься
и всю теологию –
от исповедальных слов Блаженного Августина до еретических толков
Маргариты Поританской
И ты помнишь? Мальчик вырос и поджег всё это
со всех сторон
и усиливал огонь, размахивая Катарским требником
О-о! Какой прекрасный погром он устроил
французской средневековой культуре
а заодно и цивилизации –
его острый взгляд чужого
его быстрая мысль
А какой последний прекрасный удар нанес он Парижу
преобразив в своих балладах столицу в новый Содом
в город, где говорят на языке воров,
в город между притоном и виселицей,
в город, где живут одни только разбойники, стражники, шлюхи и лохи
- И не напоминай, - сказала Маша
- Ничего, - сказала я, -
скоро всё плохое кончится, - сказала я
- Жизнь не может кончиться, - сказала Маша, -
Такой маленький, - сказала она, -
такой худой, как фигурка химеры на церковной крыше, - сказала она, -
кто бы мог подумать, что он такое напишет, -
сказала она печально и с гордостью. -
Что они с ним сделали, - сказала она, -
они без конца клеветали на него
они хотели, чтобы он умер оклеветанным,
на виселице,
как вор!
Чтобы его запомнили таким
они все хотели
хотели
Он такой маленький худой
а вокруг столько унижений для него
столько клеветы, столько мучений
столько боли для него
И я не сумела защитить его как надо
- Как же он бился насмерть за свою честь, за свое доброе имя, - сказала я, -
И все-таки он сжег, он сжег
И все-таки погром, дикарство
близорукие глаза чужого, усталые от книг
видящие всё!
- И на этом выжженном поле выросла совсем новая культура, -
сказала Маша
- и совсем всегдашняя старая цивилизация, - сказала я
- Но как же он там, снова в тюрьме, - сказала Маша, -
без своих очков – lunettes, без своей ma librairie – сундука с книгами
это невозможно – такое его мучение
это ведь для него хуже, чем без еды и питья
- Он создал, - сказала она, - нет, он воссоздал в своих стихах
ад
страшнее Дантовой преисподней
потому что ад, где мучили моего мальчика, -
это ад обыденной, самой обыденной жизни
самый страшный ад
преисподняя повседневия
ад ежедневной жизни,
той, что бывает каждый день
И я проследила за ее взглядом и увидела,
что она отчаянно смотрит на чашки за стеклом старого буфета
белые, в красный горошек
И вот человек
тихий книгочей
кричащий в своих стихах
разрывающий одежду на своем худом больном теле
догола
юродивый
бегущий в кабак и в лупанар
за побоями поношениями
и уже мы знаем – плешивый безбровый
без тарелочки для сбора подаяния монет мелких
уже совершенство
уже накормивший пятью хлебами
уже не носящий своего тела
уже не понятый теми, на которых языке
своем родном несмотря ни на что
писал кричал
словами:
В своей стране я в далекой земле!
кричал
А города всё еще стоят
и цивилизации и культуры всё еще нуждаются в погромах стихами горячими
горючими
И я сказала Маше
сказала:
- Если у меня нет того, кто есть у тебя,
тогда я не могу просить о каком-нибудь милосердии
Я всё время думаю,
что ведь ты не можешь понять меня,
а только утешать
Я не могу молиться
Той, которая отказала мне в милости, -
сказала я
- И не надо так думать, - сказала Маша, -
ведь это благодаря тебе он вернется
это у тебя такой дар
Тогда я закрыла глаза ладонями и заплакала
- Этот, - сказала я, всхлипывая, и отняла от глаз ладони, -
Этот мне говорит однажды:
Ты не человек, у тебя детей нет
- Козел, - сказала Маша, - Разве можно так мучить
- Нет, - сказала я, - не хотел обидеть.
Просто у него нечаянно правда вырвалась
А мучить – надо
И тогда Маша поцеловала меня в мокрую щеку
- Не надо плакать, - сказала она, -
Я знаю, утешать бесполезно, - сказала она, -
И все равно – не надо плакать
И она уходит на кухню –
жарить курицу и варить куриный бульон
потому что усталому родному,
который вернется,
надо поесть
И в комнате она перестилает постель на кровати
стелет чисто выстиранную простыню
для него
в его комнате
которая всегда оставалась его
И стрелки часов на стене уходят в полный круг,
очень большой
Часы стучат
Рыжий кот приходит из кухни
Тихость отступает
Снова раздается человеческий крик
и взлетает и прерывается
И теперь слышны только невнятные голоса, громкий шум и тихие кинжалы
и – тук-тук – ход поезда
который летит из Парижа
И Маша быстро идет открывать дверь
И сейчас войдет смертельный гость
чтобы остаться
И у меня сердце стучит от ужаса
Но эти бесстрашные люди ничего не боятся
им не страшно
ему, наверно, тоже
Люблю я их всех
Гость сейчас войдет и останется
и она его обнимет
- Машуня, радуйся! - кричит Миша, - радуйся, он с нами
И Андрей зовет меня:
- Моя хорошая, я вернулся!
И Миша кричит:
- Машуня, дай деньги
деньги
надо за такси
я сейчас сбегаю
у нас нет
мы пиво купили
и коньяк
- Я иду, - говорит Мария, -
Да, - говорит Мария, -
когда он умирал только рожденный, - говорит Мария, -
только подобный первой букве на белой с желтизной странице
первой букве, готически выведенной переписчиком книг
и я сказала моей Соименнице, моей тезке:
Ты не отдала своего Сына, и я не отдам своего!
И Она пришла огненным шаром ко мне и сказала:
Так будет, Мария, твой сын...
И наутро он выздоровел
тянул ко мне маленькие руки и смеялся
И страницы – одна за одной –
буквами заполнились
мистерия бытия жития моего сына
Свой путь он прошел до конца и теперь может вернуться
Гость входит, чтобы вернуться
чтобы остаться
Гость входит живой
и его обнимает мать
- Мой сын
мои слезы
мое искупление...
(Закончено в октябре 2011 года)
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif?v=92.1){kind=small}
jaschil_14hane's journal
Previous
