Я тоже очень много выступала
с одной научной версией.
Однажды
на выставке портретов ярославских
я видела один таинственный портрет,
который Фейнберг-пушкинист определял как странный.
Портрет был просто копия портретов
известных графа Саутгемптона.
Молодой человек в костюме позднеелизаветинской эпохи
сидит в елизаветинском кресле и держит на коленях черного громадного кота.
Русые волосы длинным жгутом перекинуты на грудь вышитого камзола
и видны кончики банта, завязанного на затылке.
Но лицо совершенно русское, хорошо знакомое мне,
пестрые прелестные и теплые глаза...
Москва зимой,
в Немецкой слободе
английское посольство квартирует.
И, значит, вот
у этого посольства
был секретарь посольства Уилл Хантинг...
А впрочем, нет, не так, -
Орландо Вульф...
Орландо Вульф был другом Джона Тэрбервилла,
который тоже был в Московии и вот что написал:
"Дебелая жена икона златоткана
Сидит набелена и на щеках румяна
алеют алыми кругами
черными зубами -
она их по обычаю чернит -
грызет орехи и миндаль заморский.
В это время яростный супруг
ее мужик московский
юношу влечет на лавку
постельную
на ложе наслаждений.
Обильно кубками застолье водкой и вином..."
Джон Тэрбервилл имел в виду конкретность.
Один парнишка крепостной, красивый мальчик,
подросток, юноша,
Андрей Иванович, конечно, -
да кто их, крепостных, по отчеству зовет!..
Андрей был крепостным боярина Григория Кружкова.
Кружков любил его.
Кружков пытался
внушить Ивану Грозному идею
реформ.
Кружков был вынужден бежать.
Кружков бежал в Архангельск и уплыл
на корабле,
поскольку подарил
Андрея своего
Орландо Вульфу.
Орландо Вульф устроил сей побег
на корабле английском.
Но в пути
Андрей почувствовал себя свободным,
и за любовь свою,
которую Кружков
бесстыдно предал,
отомстил Андрей;
боярина Кружкова заколол кинжалом.
Портрет Андрея, писанный английским анонимом,
однажды в ярославский передал музей
Сергей,
потомок реформатора Кружкова.
Кружков нимало не любил жену,
поэтому имел детей.
Андрей изображен
в одежде аглицкой,
с котом своим любимым
по кличке Чика.
Писан был портрет
по указанию Орландо Вульфа.
Орландо был влюблен
в красавца Саутгемптона,
которого Андрей
напоминал ему безумно...
Что же было дальше?
Туманный Лондон, где Орландо Вульф
однажды снова графа Саутгемптона встречает.
Один безумный треугольник страсти,
когда Орландо снова любит графа,
когда Андрей, успевший полюбить
Орландо Вульфа,
вдруг осознаёт,
что тот его уже совсем не любит,
когда красавец Саутгемптон увидал Андрея
и полюбил безумной бешеной любовью,
когда Андрей взаимностью ему ответил,
когда отчаявшийся Вульф пытался Саутгемптона убить,
но был Андреем горделивым умерщвлен...
И вот карета мчит в далекий Стратфорд,
где Саутгемптон делает Андрея
Шекспиром
по фальшивым документам.
Граф не хотел огласке предавать
убийство Вульфа русским эмигрантом.
Жил в Стратфорде некий Шакспер Джон,
Имел сына Вильяма беспутного он,
Который браконьером был,
оленей в лесах беззаконно стрелял,
в наемные солдаты подался,
в поход пошел
и в чужих краях пропал.
И вот Андрей становится Шекспиром,
как будто возвратившимся.
Теперь
нам все понятны странности Шекспира
и безразличие Андрея к Анне Хэтуэй
и детям Шакспера.
Андрей читает книги,
он изучает восемь европейских языков,
не исключая греческой латыни.
Он с жадностью, присущей московиту,
всю Англию орлино познает -
от королевского двора до скотобойни.
Его желает видеть сам король,
о нем толкуют в университетах,
он славится...
Он изменяет Саутгемптону
с известным мальчиком Уили Хьюзом,
которому сонеты посвящает.
В сонетном этом цикле аллегорий
Андрей нам говорит, как рвется сердце,
на части разрываясь от любви.
Он любит юношу, он человек.
Но также любит и народ свой богоносный,
аллегорически его изображая в лике
ветхозаветной, противоречивой
смуглянки страстной.
Как это по-русски!
Сонетный цикл Шекспира -
"Песнь песнЕй"
английская
на русский православный лад...
Граф Саутгемптон не простил измены,
и по его приказу поджигают театр "Глобус".
Кончено.
Больной,
измученный и сломленный Андрей,
Шекспир подложный,
воротиться принуждён
к чужой семье постылой
в дальний Стратфорд,
где вскоре умирает...
Как писал он!
Как он писал!
Не верите?
Читайте!
Его внезапное охватывало чувство,
нелепое, но очень характерное,
гордыни,
этой гордости за общность,
которой от рожденья он принадлежал:
безбрежно русским ощущал себя,
и в эти сладкие -
естественно! -
часы
такое, например, писал...
Не верите?
Читайте!
В черновиках назвал он эту пьесу
"Крутой маршрут навстречу зимней сказке".
Читайте!
К сожалению, не помню,
чей перевод,
но точный перевод!

<...>

Бедный Полоний
архетип инородца
странник
младший в своей династии
возможно, изгнанник
Максим Грек
этакий Киприан
Остерман Андрей Иванович
О!
Он осторожен, ссориться ни с кем не хочет, знает суть жизни, то есть практику ее
ощущает лЕзвие...
Бедный Полоний
При двух стервозных датских королях,
Старея и немножечко мудрея,
Служил он в должности полезного еврея,
Хотя он был по паспорту поляк.
Бедняга
Полоний смеется глазами очками
на площади Варны у моря молочный коктейль
Полоний такой незадачливый канцлер
Полоний смеется ласково и сияюще стеклышками очков
Долговязый Полоний вспархивает полами старого серого макинтоша-плаща
мило поблескивая длинноносой улыбкой очков...
Бедный Полоний
И бедный Лаэрт
с паспортом заграничным в новом кейсе
И - сухо, сурово и отчужденно -
< Гамлету :
"Вы, кажется, пьяны. Вот платок, оботрите пот.
Я не говорю по-русски.
Я понимаю только английский и польский.
Сегодня Покров прописной завершен.
Я навсегда покидаю Андрея Константинопольского снег'а..."
Бедный Лаэрт в новой шляпе шведской стокгольмской.
И бедный Горацио
пьяный в короткой майке без рукавов
голые мощные плечи
стихи читаем подстрочник
Послание по Интернету "Хай, гамми!"
что в переводе на язык родной означает "Привет Эпштейну!".
Бедный Горацио
И бедная бедная Гертруда
в строгом костюме
отложной воротник белейшей блузки
нежная плотность женской шеи
И строгим треугольничком значок об окончании с гербом
И гладко на пробор
и узел на затылке
И да здравствует!
И бутерброды с икрой
И выпьем!
А я веселая, порхаю ласточкой.
А ветерок летит, веселый, ласковый...
Люблю, Клавдий, люблю...
Клавдий, это шампанское...
Клавдий, не надо!
Пропадай все пропадом!
Люблю!
Клавдий, люблю!..
Бедная бедная Гертруда.
И бедный бедный Клавдий
ренессансный правитель веселых пиров
герцог из оперы Верди
"Сердце красавицы"
король из младших арканов Таро
масть его чаша
Франциск
а также канкан
"Смотри, как эти глазки
стреляют метко.
Мой друг, мне сразу видно,
она кокетка..."
И повернувшись, поворотившись задом,
и откинув сюртучные фалды,
он припрыгивает...
Бедный бедный Клавдий.
И бедный Гамлет Старший
Гамлет-отец
бедный призрак
воин средневековый в звании майора
или это называется: "в чине"?
Бедный Гамлет Старший
человек бесконечно неостроумный
ругатель матом солдат, которым отец
слуга самому себе президенту-полководцу
который генералиссимус
плащ-палатка внакидку
на кольчугу потертую боевую
А для тебя, родная
Есть почта полевая
На поленьях смола как слеза в огромном камине
цельный вепрь жарится на вертеле
Сидят и слушают слепого скальда бойцы-товарищи
И поет в моем сердце гармонь
Про улыбку твою и глаза
Бедный Гамлет Старший.
И бедный Йорик
простой деревенский парень
из-под чуйского тракта
село Хр'еново Карачарово
Закончил в областном центре города Бийска институт контролеров
работал кинокритиком в клубе совхоза
драмоделом соавтором помощником свиноводом
В Хёльсингор приехал пешком
лыжи вострые за спиной
с одним фибровым чемоданчиком на полочке
в домотканом пиджаке довоенного сукна
как хаживали обыкновенно в Москву самородки...
А как выскочит бывало в пиршественный зал
как фальцетом голоснет петушиным взвизгом:
"Эх!
Мимо тещиного дома я без шуток не хожу..."
Обхохочешься!
И похабной скороговорочкой закончит:
"А только летаю на воздушных шариках!"
И руки в боки
ёж-Москва!
И пошел, пошел, пошел!
Ну, скоморох, ну, класс!
Я пришел дать вам блин!
И Гамлета маленького сопливого еще
бывало на руки свои корявые неверные подхватит
А глаза-то шалые
тучки в них гуляют рваные лихие
"Люби, принц, родину
и ее народушко
и ее партию и правительство!
Люби, принц, крепко-накрепко!
Иначе оторву тебе
сам знаешь где!
Ты будь, Андрюха, будь!"...
И ласково-грозно
пальцем дрожащим негнущимся
перед глазами дитяти поводит...
И маленький Гамлет вприпрыжку бегом
и кричит на мощеном дворе возбужденный:
"Да здравствует война и революция!"...
Бедный Йорик
строгий воспитатель
когда он моется в сауне и ухает распаренный в сугроб
маленькие Гамлет и Лаэрт подглядывают выскакивают и кричат высоко по-детски:
"Голый! Голый!"
за что Лаэрт и получает от Полония нагоняй...
Бедный Йорик
человек бесконечно жестокий
В своих кривляньях шутовских топорно груб
Но липкие от медовой коврижки детские Гамлета щеки
Доверчивы к этой щетине жесткой колючей вокруг жестких губ...
О Йорик бедный бедный!
Это стихотворение -
на самом деле оно -
поэма,
на самом деле оно -
роман
и на самом деле оно -
кино!
И вот уже Офелия скользит на галерею
где длинноногий легконогий Гамлет
в одном холстинковом белье в штанинах узких белых
объятьем длинным кверху вскидывая руки
ногами прыгая легко
почти бесшумно
как эльф ночной
танцует полонез...
Действие пьесы начинается задолго до начала этой пьесы...
Костел святого Климента в Саратове прабабушка Ядвига
накинув на прическу кружева
прелестных юных бабушек букетик -
Марыся, Зося, Хеля, Александра

<...>

Полоний объясняет: Гамлет обречен, потому что отец Гамлета...
Отец?
Неужели?
Кто его отец?
История с началом без конца.
Злосчастный Гамлет, он убил отца...
Трое саней
по трое коней
цугом гуськом
кони - распластанной крыльями птицей
Стефан Баторий, О'Генри, Саша С'околов красавец,
Зощенко Миня, Полоний, Гертруда -
все однокурсники бывшие, ждавшие чуда,
Все гитаристы, актеры-любители,
тонкая нить.
Физики продолжают продолжать шутить...
Кто-то подкрался коварный сзади
И только Полоний продолжал говорить
с этой казавшейся наивной страстностью
о Кушнере, о Чехове, о смерти, о "Вишневом саде"...
Полоний и Гертруда
зимний порт
фоном северный ветер серый
кружевом издали снасти
на полотне парусов
полетом стройные мачты
Эву Дымарчик с собой
и ящик данцигской водки
той золотой
Гданьск
в лондонском порту в одном моем романе...
Полоний и Гертруда
и Гертруда...
На площади огромные часы
Варшавскую мелодию играли.
И повторяя вытанцовывая туры,
И вдруг на цыпочках над вечером взлетая пролетая
солнечного света лунной полосой,
Покойным хороводом шли вокруг часов
раскрашенные пестрые фигуры.
Последней выходила Смерть с косой.
Варшавские часы играли музыку...
Полоний и Гертруда
И ночь, ночь, ночь, когда по автобану
Влет выхлестнув коней в один замах,
Они мчались в Томашув к Юлиану,
И пела Надя Паустовская в санях...
И мягко посверкивали юные нежно-красные щеки
Высверками взблестывали мягкие иголки соболиной шубы
И на конях огромных -
копыта в перестук -
Черты теней больших лохматых темных шапок
на белом жарком снеге высоки -
Летели с факелами в лапах темных
Летели пролетали гайдуки.
Летела по бокам дороги зимней тишина полян.
И перестук подкованных копыт летел
вдоль этой белоты прозрачной сказки.
На лицах юных разгоралась алость краски.
Дышалось вольно: "Михаил!"
и пелось: "Юлиан!"...
Желание быть королем -
оно, возможно, и непростое желание.
Башни краковских замков
на солнце темнеют ясней.
И, слегка затеняя солнце
остроконечной шапкой,
В город Абрам Запыленный
входит на семь дней.
Восходит по лестнице шаткой,
На трон восходит вотще,
Как есть - запыленный, босой,
С желтой звездой на плаще,
Плащ пронизан дождем и росой
И его королем выбирают.
Он - птицеголовый еврей,
как в рукописи еврейской
четырнадцатого века
Смотрите один рисунок...
Эх, была не была!
Голова белой вороны,
птицы
у человека.
Но выборщики-поляки
думают, что орла!
И он орлом пролетает в клуб'ах площадной пыли,
Он орлом пролетает, растрачивая пыл.
И через семь дней, конечно, конечно, его убили.
Но эти семь дней все же
он королем был!
И желание быть королем -
это мое для тебя желание,
это я нахожу в Краковской энциклопедии твой герб.
Но ведь
желание быть королем -
это, возможно, и нежелание
приколотить на дверь в десятом этаже
свой родовой герб -
скрещенные сабли на щите и над щитом корона.
Пусть будет гербом сухой красивый и витой древесный лист,
над притолокой прикрепленный,
Желтый золотой,
а был зеленый.
Желание быть королем -
это простое желание свободы,
это простое нежелание быть здесь,
потому что дядя Володя - это сосед,
это рабочий на службе имперской идее.
Дядя Володя не любит польских аристократов.
Дядя Володя не любит художников, Гамлетов и евреев.
Этих последних дядя Володя не любит сильно,
даже сильнее, чем польских аристократов.
Евреи,
некоторые,
дядю Володю любят.
Они полагают, что они перед ним виноваты.
Зачем он такой нехороший?
Он, наверное, жертва чего-то.
Евреи -
они виноватые русские интеллигенты.
А польские аристократы,
некоторые,
например, Анджей Вайда,
любят евреев.
А евреи не любят ослов;
кажется, это сказал Тартарен...
Желание быть королевой -
это опрометчивое желание.
Ведь есть в королевстве замки,
а в замках есть подземелья,
а в подземельях - цепи...
Но я - как Абрам Запыленный.
И чудится нежно-соленой
Впалая твоя щека,
Чудится нежно-соленой,
Если ее тронуть,
если ее тронуть
кончиком языка...
Ты говоришь: "Мне так плохо без тебя. Ну, обними сильней!"
И вкус нежно-соленый,
И я, как Абрам Запыленный,
я, как Абрам Запыленный,
В город вхожу на семь дней!..
Гамлет сошел с корабля.
Месяц ушел длиннорогий.
Месяц растаял в небе,
звезд небесных пастух.
Длинный и легконогий
Гамлет идет по дороге
И говорит монологи
Громко трагически вслух.
Гамлет говорит:
"Мы сказали: счастье.
Да, конечно, есть.
Счастье, да, конечно, есть еда;
Конечно, есть...
Здесь, конечно же, сейчас...
Есть...
Вечер на равнине -
да,
ага, угу...
А что?..
Сияет ветер... А?
Ветер сияет...
Темно...
В спальне матери за гобеленом сыро
Стены большие свеча деревянное ложе
А вы, чужие, зачем идете на принцип?!
Вы, несогласные с болью нашей, с позором нашим, с этой нашей страшной судьбой!..
Оставьте нас!..
Это наш вечный спор
варягов, датских принцев,
Между собой...
Кто вы, чужеземцы?
Вы убьете самую суть этого нашего страшного мира,
Стоит вам только начать!
Но нет, нет!
Против польского умника выпадом беззаконным двинет моя рапира
И крикнет ему,
срывая в жестоком крике горло свое;
крикнет ему,
крикнет:
"Молчать!"
А я люблю, когда ветром рвет равнину
Я люблю сумасшедшую гибель тюрьмы
Я люблю, когда распахивает мою рванину
Моя Мария мужская нежная
головой чалмы...
Я люблю, когда
с капюшоном черным, на плечи откинутым костяные,
Он, Смерть, приходит безносый,
Не умирать зачем?
Войска живут и воюют,
а я задаю вопросы,
А если я что-нибудь сделаю,
вам будет страшно всем...
Пьяные и молчащие...
меня в глаза!..
Голубка!
Мое ребро!..
Скользкая и серебряная...
Из одного кубка...
Пир -
винтовыми извивами
золото и серебро
вверх одною рукою все...
Волосы...
В зубы - язык...
Солнце
проблеск блеск блик
И сразу -
я добрый
я мальчик
И на полу, на каменной кладке, у стенки
девочка -
обтянутые подолом длинного платья холстинкового коленки
Девушка -
черного платья классические раструбы
Горьковатая сласть сладость медовых сот...
Девушка устрица раковина
сладость медовые губы
Вспомню - и сразу встает!..
Девушка устрица раковина
замкнутой девочки робость
горбинка тонкого носа
Детский дух летящих на теплом ветру
тонких волос-колосков
И на тонкой шее внезапная жила
Лицо,
сдавленное впадинами висков
Упорство молчание сила...
Коричневый конь...
Лоснится коричневый конь,
мускулами гуляет, играет огнем.
И тогда в порыве
Маленькая лошадница -
кожаные штаны -
скачет на нем,
Припадая к широкой гриве...
Маленькая лошадница,
пешая,
кожаными сапогами - чуть вразвалку -
П'о ветру - синий плащ...
Маленькая лошадница,
перегибая палку,
как разрывая хрящ...
Кончено, кончено, кончено...
Я припущусь бегом...
Войска Фортинбраса...
Пошел!..
Стеснились на тесном пространстве
в этом редкостном постоянстве -
Polonius, the Polack, the Pole...
Острым хладом жел'еза мне в грудь уперло
Сердца вкус
горек.
Болью грубой и рвущей
разом схватило горло.
Бедный Йорик...
Башни громоздкие замка.
Пиры, празднества и поминки.
Вопли дудок и труб,
вой мощной волынки.
Жалко!
Факелы смоляные, блеск живого огня...
Все! Конец! Не под силу.
Мне без нее нет жизни,
засыпьте могилу.
В землю кладите меня...
"I loved Ophelia: forty thousand brothers..."
Я ненавижу слово "держава"!
Кабак - и лицом об стол.
И на убийства, убийства, убийства
не надо мне права!
Polonius, the Polack, the Pole..."
Гамлет заканчивает говорить.
Небо рвет порывистым ветром,
жестко, жестоко снежным.
На равнине широкой-широкой
смотрит прямо перед собой
Этим взглядом недобрым и нежным
Гамлет судьбой.
"Вы связаны", - Лазарь Вениаминович сказал;
то есть он сказал, что мы связаны,
то есть вы - это мы.

<...>

спасибо Вам большое! я очень хорошо понимаю, почему людям, не слышавшим Ваше чтение, сложно воспринять это - мне самому не хватило бы - культуры что ли - чтобы найти правильный тон, но когда услышишь Вас, все встает на свои места и можно уже читать самому. потому что это рыдания, и не может быть изящно по форме, или гладко, или кратко. я воспринимаю это как бунт гуманизма, которому определили почетное место на полке в ряду других диковин, а он вопит: я есть, я живой! который отказывается искать новый знак - проводник искренности, изощрять язык, чтобы преодолеть удушье и сказать свежее слово, а кричит: "есть вещи важнее условностей, и даже искусства, и даже языка!" это как ребенок, наблюдающий за пьяным конфликтом, грозящим перерасти в поножовщину, немеет - взрослые лучше знают, плакать нехорошо, нужно быть разумным - а потом прорывается вопль, и в нем такое отчаяние и такое самоутверждение, что все как будто бы просыпаются и смотрят на себя со стороны. и в этом Вы мне напоминаете киру муратову, которая, кажется, говорит: "есть вещи поважнее искусства". в противоположность бродскому, который говорит: "самое важное - язык". люди плачут, потому что Вы, чувствуя самое важное, и им это показываете - спасибо Вам за это.

РЫБА, ПОХОЖАЯ НА МЕНЯ!

ЭТУ СУПРУЖЕСКУЮ ПАРУ НАРИСОВАЛ НИКОЛАЙ АРЖАНОВ! ИМ НИПОЧЕМ МОРСКИЕ БУРИ!

СОТРУДНИКИ ВЕРНУТСЯ ИЗ ОТПУСКА В ПОНЕДЕЛЬНИК! А ПОКАМЕСТ КУШАЙТЕ ТО, ЧТО НАШЛОСЬ В ХОЛОДИЛЬНИКЕ! НЕ СЕРДИТЕСЬ! ЭТО ВКУСНО - БУТЕРБРОДЫ С СЫРОМ И КОФЕ С ЛИМОНОМ!

на крыше нагретой в гостях у ворон
не видимый с нижних привычных сторон
андрей подставляет марту
ребер натянутых арфу

он руки за голову голый лежит
и никакой не возьмется язык
его последовать телу
не сделавшись онемелым

бессильна латиницы мертвая речь,
где части андрея в мешок могут лечь
студента мединститута

не вздумает вякнуть русский арго
хоть больше возможностей у него
и в голове вот тут он

выходит, блестя, из расправленных пор
соль выводя, испаряяется пот,
как все, что сказалось когда-то
останется только цитатой

Неизвестней, чем Рихард Зорге
Миша-бомж, Миша-поэт, Михаил Дидусенко
2003-12-11 / Эргали Гер

Кот Базилио, поэт Дидусь.Фото автора
Кот Базилио, поэт Дидусь.
Фото автора

Умер замечательный русский поэт Михаил Александрович Дидусенко. При жизни о нем в Москве мало что знали (кроме того, что есть такой пронзительный, ни на кого не похожий поэт, ежегодно выступающий в "Знамени" с большими подборками стихов). По смерти Дидусенко стал еще неизвестней. В подмосковном Расторгуеве его знали как Мишу-бомжа, Мишу-поэта - умерев, он почти неделю провалялся в морге с биркой "неизвестный мужчина". После Хлебникова, кажется, ни один русский поэт не доходил до таких степеней неизвестности - до полного, окончательного растворения в "степи мирской".

Похоронить тело, не имевшее при себе никаких документов, стоило немалых усилий. В конце концов раб Божий Михаил нашел успокоение на расторгуевском кладбище, получив свою первую и окончательную прописку в России.

В одном из последних стихотворений Дидусенко есть строчки: "…здесь не Нальчик и даже акта / Зимой тебе не заполнят в морге - / Звать никто и нигде есть я. / Я неизвестней, чем Рихард Зорге, / И чем дальше, тем неизвестней".

Это даже не предвидение, а точная констатация факта. У него не было иллюзий относительно своего ближайшего будущего. И он нисколько не сомневался, что со временем имя его всплывет, как это случилось с упомянутым знаменитым разведчиком.

Между тем в Питере, не в пример Москве, Дидусенко многие помнят. Другое дело, что у Питера аллергия на Дидусенко, так что лучше не спрашивать. Северная Пальмира, с ее прививкой к дворянской поэзии, трижды изблевывала его из своих гранитных уст. Тончайший из поэтов коммунального быта и коммунального времени, он не вписывался в поголовную тамошнюю ненависть к коммуналкам. Он плавал в питерской разрухе как рыба в воде. По-мальчишески любил рынки, прилавки, сараи, проходняки, заброшенные чужие дачи. Обожал посиделки с лучком и селедочкой на газете, хитроумно выкраивая в свою пользу лишние полстаканчика. В этом смысле всегда был немножко жуликоват. В общем, не салонный поэт (хотя в юности, говорят, за нежность облика и чувствительность имел прозвище Граф Вишенка).

В последний раз Дидусенко не продержался в Питере и полутора лет. Поначалу его пожалела известная питерская суфражистка, мать семерых детей, потом пошли чердаки и подвалы, потом менингит, почти полгода в больнице - но ничего, грех жаловаться: прежде чем наподдать под зад, поставили на ноги.

Бывшие соратники по котельным переместились в ночные клубы и замолчали. Дидусь из подвалов ушел в дервиши, по-нашему - в бомжи; эпоха советского андеграунда навсегда осталась для него высшей точкой благосостояния. Зато у него, на зависть многим, прорезался голос. Самый пьющий из современных поэтов заговорил прозрачнейшими стихами. Питерская привычка к изысканной инструментовке осталась, но зашелестела лузгой подмосковных платформ, пришла свобода дыхания - нагая к нагому, как положено. В степи мирской, печальной и мерзлой, Дидусенко заговорил с неслыханной простотой и точностью интонаций - с той неслыханной простотой, которая доступна лишь избранным: "Что ты искала, душа-невеличка, / Птица-синичка? / Лишнее семечко у бабы Кати, / Зимнее платье? / Но суета желто-черного цвета / Очень заметна. / Знаю, что холодно, что же поделать, / Тоже не белый".

Мы сдружились в Вильнюсе в самом начале 80-х. Дидусь только-только удрал из Питера по первому разу, и тянулся за ним шлейф темноты: что-то там в Питере произошло, о чем он никогда не упоминал, хотя общались мы, кажется, ежедневно на протяжении лет десяти. Что-то такое порой мелькало в его глазах, мрачное и пуганое: стреляный воробей. Стихи его уже тогда были очень хороши, но поразил он меня все-таки не стихами, а редкостным умением отваливать в сторону минут за пять до появления ментов или начала драки.

По молодости лет я был уверен, что только трусость мешает Дидусю стать великим поэтом. Он слушал мои доводы, злобно сверкал очами, но возражать опасался. Если разговор был застольным - глушил под шумок портвейн, оглаживал бороду, пластично перевоплощаясь из литератора петербуржского образца в периферийного Кота Базилио; насосамшись, высокомерно смотрел поверх очков, но говорить уже не мог ничего.

Его стихи были много лучше его замашек.

Единственная книжка, вышедшая в 1988 году в вильнюсском издательстве "Вага", называется "Междуречье". Читающей публике в России она практически недоступна. А жаль - эта книжка тридцатисемилетнего поэта сплошь состоит из стихов самой высокой пробы. "Протекает река Васюган / словно кран / помнишь детство твое протекало / и кран превращался в наган / и мешают бежать берега / как мешает бежать кобура / помолчим / протекает река / протекают под ней облака / протыкают друг друга / не видные нам телеграммы / на реке Чусовой часовой / на реке Парабель корабель / у реки Васюган берега цвета охры / охраны".

Мыкаясь по России, он постепенно утратил все документы, осел в Расторгуеве и повел бесшабашную жизнь бомжа. Летом собирал грибы, зимой стеклотару. Между прочим, стал номинантом Антибукера - о чем узнал спустя два месяца, когда премия просвистела мимо. В Расторгуеве у него окреп голос - не только поэтический, но и для повседневной битвы за жизнь. До этого я всего лишь любил Мишеньку; выпив с ним пару раз на лоне подмосковных помоек, впервые за долгие годы знакомства зауважал. На фоне капризных, балованных расторгуевских алкоголиков, страшных только для дачников, он казался суровым старцем. Вильнюсские страхи повыветрились. Какое там КГБ - он даже ментов перестал бояться. Даже себя. Граф Вишенка вышел весь, остался от Мишки один только голос, чистейший поэтический голос в теле бомжа. "Просто и еще проще" - так называлась последняя подборка его стихов.

Потом и стихи кончились. Простота, навстречу которой Дидусенко шел всю свою жизнь, пришла к нему божьим одуванчиком, скрюченной старушонкой Раисой Ивановной Лебедевой, приютившей Мишу-бомжа в убогом полуразваленном домике на улице Старых Большевиков. Не снимая ватников, они лежали под образами на двух лежаках, Миша рассказывал Раисе Ивановне сказки, а она делилась с ним своей нищенской пенсией. Вставали только по крайней нужде: у Миши распухли ноги, даже бутылки он уже собирать не мог. Так и общались: она шепелявила, он слегка пришепетывал. В общем, замечательно ладили.

Вот только стихов он ей не читал ни разу. А ведь любил это дело больше жизни.
Михаил Дидусенко
Стихи разных лет
* * *

Как странно углядеть
с небес -
не с первых, а с седьмых, -
как на земле чернеет лес
в стране глухонемых.
Так высоко, что только цвет
здесь заменяет звук,
а человечьей речи - нет,
ненужной стала вдруг.
Не слышно шороха страниц
с подобной высоты,
а череда сухих зарниц -
суха от немоты.
Лишь механический орган
семи небесных нот
сиянье северным богам
без устали поет.
* * *

Вот и третья стража -
проехала ПМГ.
Гете, такая лажа -
гвоздь в моем сапоге.
Странное состояние,
не разберешься вдруг.
Это - как клептомания,
а у тебя нет рук.
Я это о чувстве времени,
о стыдном чувстве его.
Можно стыдиться племени,
но это - сильней всего.
Словно тебя выбросило -
рыбой на берегу,
и мать, что тебя выпросила,
плещется на бегу,
перебирает посохом,
шепчет:
"Сынок, держись..."
Стыдно дышать воздухом,
когда есть другая жизнь...
Так-то вот, милый Иоганн,
по-русски сказать, Яган:
и ПМГ проехала,
и легче моим ногам.
* * *
Отправить почтой
Версия для печати
В закладки
Обсудить на форуме
Разместить в LiveJournal

Давайте рассуждать: века,
Что я стихи пишу,
Меня вела моя рука,
А я за ней спешу.
А кто водил моей рукой,
На пальцах бил мозоль?
Матфеем, Марком и Лукой
Клянусь, что не Ассоль.
Но, выйдя осенью, в закат,
Сквозь тень над головой
Я вижу чистый без заплат,
Кровавый парус твой.

О поэзии

Совсем недавно, в начале недели, когда все уже совсем спали, эдак часа в два ночи, я, как больной и крайне глупый человек, выносил себе мозг - поэзией. Нет, я серьёзно говорю: вместо прекрасного и здорового сна, я преобщался к искусству, потому что, чувствую, глянец въедается под кожу - я его, глянец всмысле, люблю до безумия, но изменения на генном уровне - не моя цель, знаете)

Так вот, я слушал и читал стихотворения Фаины Гримберг, которая была в "Школе злословия" и о которой крайне хорошо отзывалась Авдотья Смирнова. Знаете, когда я увидел её седые волосы. близорукие глаза - я посчитал её чуть-чуть, как это сказать... блаженной, что ли. И долго смеялся картавому чтению стихов, но я минут 20 пытался понять, за что её хвалили - и вссё-таки, путём за.бывания умственного органа, правда, оценил стихи Фаины Гримберг.

Она обладает потрясающей гибкостью и добротой слова - абсолютной добротой. Ей нельзя сделать плохо, её хочется хранить и оберегать, спиной защищать, я не знаю... как что-то неземное, высокое, из голубого-голубого неба. Впечатление человека, живущего вне времени, вне рамок.... искренность на грани слёз - не счастливых, не грустных, а просто слёз, оттого, что человек буквально обнажает всё, что есть за душой, что есть в душе.

Я был в восторге. И - так хочется много-много жить =)



Понравились стихи, так чувственно... каждая строчка что-то говорит. Иногда читаешь стихи и из четверостишия что-то понимаешь. А тут по строкам...
"Свет самых разных слов тебя оденет.
Не уставай, пожалуйста,
пиши!
Не для тщеславия, и не для денег;
А просто для спасения души." - шикарно!


"Сердце — глубокий колодец,
И не достать до дна." - даа...
[онлайн] Morven сегодня, 15:32

Дождь по верху колотит,
Вода внизу не видна.
Сердце — глубокий колодец,
И не достать до дна.

мне понравилось...) интересная метафора...

*как она на тебя, я погляжду, подействовала - прям..ухх... красота:)*

ЕЛЕНА МЫШ С МУЖЕМ И ДОЧЕРЬЮ!

"КАК БУДТО МАТЬ, ОТЕЦ И ОТРОК ЮНЫЙ
В СЧАСТЛИВОМ ЕДИНЕНИИ ПОЮТ!"
(ШЕКСПИР В ПЕРЕВОДЕ МАРШАКА).