?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous
jaschil_14hane
IMG_2220

Фаина Гримберг (Гаврилина)

СТИХОТВОРЕНИЕ КАТЕРИНЫ

ДОЧЬ СВОЕГО ОТЦА

Экран большой – полотно – и широкий
Вечернее синее летнее небо Азии
Кино под открытым небом
Ты не обращаешь на меня внимания
А я вижу тебя
Я повернула голову на жесткой скамейке
покрашенной в голубой яркий цвет
Я вижу тебя
улыбку железных серых зубов
и опухшие и всегда покрасневшие
болезненно темные веки
глаза
взгляд озорного жестокого и смешливого мальчишки
из местечка Галиции самого начала двадцатого века
из гетто средних веков Парижа
«А-а ху́нке! - … Сучка!..» -
«А-а!..» - с легким отчаянным придыханием
громко шепчешь ты на Марину Влади,
жеманно переступающую по каким-то дощечкам
Это язык идиш – диалект немецкого языка
«Хунке» - «сучка» от «hund» - «собака»
«hündin» - Сука
с таким отбрасываньем звука «д»
с прибавлением-прибеганием
на подмогу твоему жестокому озорству
маленького звука
такого легкого «к»
Сучка
Беловолосая девка на полотне экрана
Колдунья
И вот я вижу мечтательное восторженное жестокое выражение
твоего лица
А я люблю индийские фильмы,
и теперь понимаю, почему.
Потому что они показывают правильную жизнь,
потому что они знают, что такое зло и что такое добро,
и что добро должно побеждать!
И потому что они поют и любят!
И это понимали все люди-зрители
под открытым вечерним небом,
на скамейках выкрашенных голубой краской…
И ведь есть и нелюбимые люди
Я – нелюбимые люди
… ищут любви к ним
добиваются
беснуются
вырывают у другого человека –
«Дай!»…
А можно смириться тихими слезами
Это все равно, что я нелюбимая!
Ты не умрешь в больнице
среди совсем чужих людей,
потому что я буду с тобой!
Где ты, мой отец?!
Я хочу увидеть твою улыбку,
запрокинутую голову,
черные прямые волосы,
высокий открытый лоб,
тонкие бледные губы
Я напишу еще одно стихотворение
И ты больше никогда не превратишься в мертвое тело
в мертвые кости, в мертвое тело
Никогда!
Потому что ты сидишь за столом
покрытым выцветшей клеенкой с темными серыми проплешинами
и вдруг поднимал голову от «Войны и мира»
и вертел головой
и как мальчишка, вдруг отрешившийся от озорства
восклицал совсем по-детски:
- Где эти люди? Почему их нет?
Я очень сильно люблю тебя тогда.
И ты любишь меня.
Где эти люди? Почему их нет?
Мама!.. Мама!..
Мама, от нежной любви к тебе
слёзы на моих глазах,
потому что ты так красива,
потому что ты целуешь меня в щеку и твое ласковое лицо
пахнет нежно духами и пудрой,
потому что это так быстро – твой поцелуй, твои ласковые слова –
мне.
Слезы на моих глазах,
потому что я так боюсь потерять тебя,
потому что я так больно люблю тебя,
с такою моей болью, радостью,
счастьем мгновенным
Пока мои отец и мать были вместе
так недолго
мой отец раскрыл ей мир новых для нее книг
такие книги не проходили в учительском институте,
где она училась на отлично.
Мои отец и мать были вместе
он открыл ей французскую литературу –
своего любимого Вийона,
и Рабле, и Гюго, и Бальзака, и Мопассана,
и «Нескромные сокровища» Дидро,
и де Сада и Шадерло де Лакло…
И она выбрала себе,
чтобы перечитывать –
«Принцессу Клевскую» Мари-Мадлен де Лафайет
и «Страницу любви» Золя.
И повторяла, когда кто-нибудь говорил ерунду:
- Чего это вы пукаете, Панург!
И ее строгие глаза смеялись
Ей нравился Рабле
Мама и отчим возвращались из гостей поздно вечером
он в празднично белой рубашке с запонками на концах рукавов
и она –
в нарядном летнем платье
веселая
они пили вино в гостях
и сейчас она то и дело смеялась легко
и говорила насмешливо своим певучим голосом
о доме, где они были:
- …так чисто, что плюнуть на пол хочется!..
Она говорила своим певучим голосом
Он улыбался, любуясь ею
Я видела и понимала, что он ею любуется.
Она не любила готовить обед и убирать комнаты,
делала это быстро и небрежно.
Это была коммунальная квартира
Общую кухню, коридор и всё остальное всегда
когда доходила очередь
приводил в порядок он.
Иногда утром она делала гренки
вкусные.
Еще я любила, когда она говорила насмешливо,
если случалась какая-нибудь не очень страшная неприятность:
- Мало было шакалов в городе,
так еще одного привезли на корабле!..
Где она это прочитала или услышала,
или сама придумала,
я так и не узнала.
И далеко
давно
и не в Москве
9 мая, в праздник победы
вытаскивали в большой двор,
где лепились домишки с маленькими дворами
женщины и двое мужчин
вытаскивали большой стол
и женщины ставили водку в бутылках и стаканы,
вареную картошку и огурцы
Эти женщины были несчастные жертвы войны
одинокие вдовы и невесты погибших солдат
несчастные простые женщины
готовые терпеть побои, унижения
лишь бы рядом был муж
или сожитель
всё равно!
Всё равно!
Они отчаянно, криком пели:
- Пусть он землю бережет родную,
а любовь Катюша сбережет!..
И я знала, что война –
это еще и такое радостное счастье победы!
Счастье победы,
подымающее даже самых несчастных…
Хромой армянин Сурен в больших круглых очках
и мой отец, изнуренный туберкулезом еврей,
сидели с ними, выпивали и пели
с неизбывным произношением языков своего детства:
- Ты ждешь, Лизавета, от друга привета!..
Мужчины надевали свои награды
у них были медали
на темных пиджаках
вычищенных большой мокрой щеткой
свисающих с худых плечей
Мне хотелось потрогать медали отца
подержать на ладони,
но отец не позволял,
и только 9 мая, в день Победы
вынимал их из картонной коробки
где раньше были мамины нарядные туфли на высоких каблуках
Но как потерялись эти медали?..
Мой отец и Сурен сидели с этими русскими женщинами
все заброшенные в духоту Азии
в это ссыльное или спасительное от войны место
в духоту Азии
с ее таинственными местными людьми
для которых она не была местом тоски
а была их родной землей!..
И не знаю, как это мой отец
сумел остаться Франсуа Вийоном
Вместе со всеми красноармейцами он освобождал
узников Освенцима
и остался все равно
вне границ двадцатого века
далеко в своей книжной Франции
А Теодор Адорно и Пауль Целан быди ему чужие
он их и не знал
Мой отец работал ночным сторожем в больничной клинике
там во дворе росли деревья – зеленые листья
Летом долго-долго было светло
Он выносил во двор раскладушку
и приблизив раскрытую книгу
к близоруким покрасневшим глазам
сжатым опухшими веками
читал про себя увлеченно…
И вот однажды был выходной день
отцу не надо было идти на работу
Начинался светлый теплый вечер
Потом вдруг пошел дождь
все ушли
дождь прошел
Во двор с улицы вошла Восточная Красавица
школьная учительница русского языка и литературы
в правой руке она несла черную кошелку
черную кошелку,в которой были
маленькая спелая дыня для сына
и стопка ученических тетрадей
чтобы проверить до́ма
сочинение о пьесе «Гроза»
Восточная Красавица
вдова солдата
молодая мать четырнадцатилетнего сына
моего брата
увидела человека
потом он стал ее мужем и моим отцом
а тогда он стоял во дворе возле дерева
черные прямые волосы откинуты
большой лоб…
И после дождя
нежный и немножко дикий запах-аромат
мокрых листьев
бесшумно и тонко
начал пронизывать воздух
Человек сорвал с низкой ветки темный зеленый листок
поднес к носу, вдохнул
и проговорил с улыбкой:
- О! как в аптеке…
А его глаза сияли мальчишеским озорством
и непонятной беззащитностью
и детской жестокостью
Он улыбнулся тонкими бледными губами
И сразу я помню уже другое –
отец читает в комнате, где мы живем
Отец всегда читает, читает…
Моя Восточная Красавица смотрит умными строгими
татарскими глазами
на своего еврея
Нет, она не сравнивает моего отца с моим отчимом,
я знаю!
Однажды я нашла в ящике старого рассохшегося комода
который хотели выбросить
это было в московской квартире
после маминой смерти
я нашла то, что она сохранила –
маленькое письмо
записку моего отца – ей:
«Ты спала и я не стал тебя будить.
Сон для человека – это как лекарство для больного…
Твой Верный Школяр, твой Франсуа Вийон!»…
Он так говорил, он так думал,
что Франсуа Вийон был крещеный еврей.
Моего отца нельзя было переубедить,
отговорить от этой его мысли.
Он знал…
А я все время зову маму
Я больна, поэтому она приехала,
и сейчас уедет
Она целует меня
опять это ее нежное лицо
пудра «Кармен» духи «Красная Москва»
Мама! Мама! Мама!
Сейчас она возьмет чемодан и поедет на трамвае на вокзал
Поезд увезет ее к моему отчиму
к моему младшему брату
Мне представляется, что жизнь настоящая –
там!
А здесь в комнате сумрачно
Мамы нет, мама ушла
Серая маленькая мышь пробегает
почти пролетает
над половицами некрашеными грязными
Тусклая голая лампа висит на каком-то шнуре
под низким темным потолком
Хлебные крошки колются на простыне
У меня жар
у меня болят виски
И только твой голос мой отец
поднимается вверх
с внезапно правильными ударениями
твой голос
потому что ты всегда читаешь
Ты всегда читаешь!
Я хочу увидеть твою улыбку
Твой голос летит! –
- «…Я люблю тебя больше, лучше, чем прежде…»
«… soubz le rosier…
… soubz le bel esglantier…»
под розовым кустом
под прекрасным кустом шиповника…

(Закончено в иначале августа 2017 года)
Leave a comment
44813448_1103966859780433_2636683609880133632_n   БОРИС ВЕДЕРНИКОВ

НАЛИВАЙТЕ ЧАЙ! БОРИС ВЕДЕРНИКОВ ВСЁ ПРИГОТОВИЛ.
Leave a comment
Attachment-1ПАВЕЛ БЕНЬКОВ СТАРЬЕВЩИК

СТАРЧЕСКАЯ МУДРОСТЬ ЖИЗНИ - КАРТИНА ПАВЛА БЕНЬКОВА "СТАРЬЕВЩИК".
Leave a comment
Attachment-1МИША КОРСАКОВ

ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ КАЖДОГО, У КОГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В НОЯБРЕ. МОИ САМЫЕ ДОБРЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ! И БУКЕТ ОТ МИХАИЛА КОРСАКОВА.
Leave a comment
Юрьев Андрей
29 окт в 22:09
:
Дорогая Фаина Ионтелевна! Столь разволновал меня наш с Вами спич, что и спустя сутки и вот спустя сутки написал Вам эпистол-стих. Прочтите. И не серчайте. Люблю Вас.


Предки не имеют никакого значения
Вместе с тем предки — наше всё
Обычная бытийная несовместимость
Так вот, что я хочу сказать
Вы — Борхес
Вы — библиотечно-поэтично избыточны
Вы, собственно, бог. Бог книг.
А я не бог книг
Я вообще не бог
Я — забыватель
Запамятыватель.
Это моё кредо.
Я хочу забыть.
Всегда хочу забыть.
Никогда не хочу помнить того,
чего, по моему мнению, не надо помнить.
Мне дурно от избыточности,
Я люблю холод и белый лист,
Север.
Север.
Норд.
Снег.
Не больше четырёх букв в руки.
Читаю перевод с греческого,
Пишет старец,
Раскрывает слово «проблема»,
Греческое слово,
В котором, лично мне,
Всегда хочется удвоить «эм»,
Потому что проблема есть программа.
Так вот, он (старец) пишет, мельком отмечает:
Проблема с греческого есть — выбрасывание вперёд,
Сеяние впереди жизни, заглядка в будущность,
Мыслимое и воображаемое прежде сущего.
Фаина Гримберг — Вы великий поэт.
Тихий великий поэт.
Античный поэт.
А хотите знать, кто я.
Действительный статский писатель.
Буквенник и скабрезник.
Но за сим всем, дорогая Фаина Ионтелевна,
Стоит монастырь, русский монастырь
На каменном острове.
Всего мучительнее быть.
Кем бы ни был
Всего мучительнее быть.
Я пишу свою книгу.
Собираю свою книгу.
Собираю свою первую книгу.
Пожелайте мне молитвенно удачи,
Потому что, как Вы знаете, нам всем нужны,
Лучи удачи, пожелания удачи.
Удача не в славе. Пошла она в ж…пу.
Удача в том, чтобы оказаться достойным языка,
На котором пишешь. Так ведь? Так?
Несомненно так.
Так вот. Я прошу Ваших литературных молитв.
Андрей Сергеевич.
Теперь о Вашем Четырёлистнике.
Концентрат Джойса.
Настоящие писатели/поэты
всегда рождаются загодя
не в своё время
я читаю каждый день по корпускуле,
но ведь всё это
писано в небо
в потом
в гряд/град
ущее
похоже
Вы изобрели способ письма
Письменности
Стол
бик
Отсюда
может
возникнуть
тысяча и одно
возражение
Вы помните сказку о Джударе?
Из Тысяча и Одной Ночи?
Фаина Ионтелевна,
обнимаю
и
смиренно кланяюсь.
Leave a comment
ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) «ТАЙНА МАГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» (РОМАН НААИСАН ОТ ЛИЦА ЯКОБА ЛАНГА – ВЫМЫШЛЕННОГО АВТОРА). БЕРЛИН – ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ ДВАДЦАТОГО ВЕКА. СТУДЕНТ ПАУЛЬ ГОЛЬДШТАЙН ЗАБЛУДИЛСЯ В МИРАХ НАСТОЯЩЕГО, ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО И ОТДАЛЕННОГО БУДУЩЕГО. ОДНАЖДЫ ОН ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМА ИЗ ТЕРЕЗИНСКОГО ГЕТТТО.
Глава тридцать первая Письма
Пауль ощутил, что его сознание свободно от сознания Сета Хамвеса. Это уже воспринималось как неудобство, как нечто непривычное. Была какая-то пустота. Ни одной мысли, ни тени чувства, не на чем сосредоточиться, не на что опереться. Пауль ощутил себя блуждающим в этой пустоте.
Нарастало раздражение. Ему вновь хотелось стать Сетом Хамвесом.
Но вдруг пустота заполнилась. Пауль ожидал каких-то египетских картин, ведь это было то, чем он теперь жил. Но вместо этого увидел себя в полутемной комнате на застланной постели. Он лежал одетый и бережно обнимал незнакомую девушку. Кажется, она плакала. Юбка на ней была короткая, виднелись длинные ноги в чулках телесного цвета, очень тонких. Но лицо Пауль не мог разглядеть. Зато он видел свое лицо, выражение предельной нежности делало его немного комичным и похожим на лицо Марйеба.
Темноту прорезал яркий дневной свет. Девушка сидела на зеленой поляне светлым полднем. Она обхватила руками приподнятые колени, блузка на ней была светлая.
Теперь он узнал эту девушку. Светлые волосы забраны в тяжелый узел на затылке, глаза темные, очень живые под темными бровями. Такое лицо по описанию Баты имела Атина, греческая возлюбленная Марйеба.
Видение исчезло. Теперь в полутьме перед глазами Пауля начали высвечиваться исписанные крупным округлым почерком бумажные листки. Почерк был девичий, убористый почерк девушки, самолюбивой, нетерпеливой, немного самоуверенной. Письма написаны были на каком-то славянском языке. На чешском? Или на польском? Какой это язык, Пауль не знал, но сейчас, читая эти письма, понимал этот язык. Значит, ему предстояло этот язык выучить? Кто была эта девушка? В письмах она называла его на славянский лад — «Павел»…
«Привет, симпатяга!
Настроение ужасное! До полудня проторчала у зубного. Видела Даниэлу, она передает тебе привет. Спасибо за лекарства и открытку. Отец Милены считает, что наш переезд все-таки состоится. Представляю себе всю эту суету! А вообще-то у нас ничего интересного не происходит. Все интересное у тебя, в сказочном Нью-Йорке…»
(Пауль не удивился тому, что окажется в Нью-Йорке, хотя вовсе и не собирался в Америку; он почувствовал, как скривились губы в грустной саркастической усмешке. Нью-Йорк отнюдь не виделся ему «сказочным»; наоборот, в этом городе ему было неуютно, одиноко. Суть отчаянного положения заключалась в том, что с одной стороны надвигалась угроза физической гибели; и, кажется, именно от этой угрозы он и спасался; с другой стороны терзала безысходность. Сунув руки в карманы темного пальто, он остановился на узкой улочке возле переполненного мусорного ящика; улочку стискивали дома с маленькими магазинчиками внизу, вывески были на английском и на идиш древнееврейскими буквами. Это и был Нью-Йорк. И еще Пауль понял, что хотя он и старше этой девушки, она привыкла воспринимать его не как взрослого мужчину-покровителя, но почти как своего сверстника. Впрочем, это было ему даже приятно…)
«Я без конца сижу за книгами, папа грозился, что спрячет все книги, но вынужден был смириться. Мама уселась вязать мне кофточку и заявила, что если мне непременно нужна шаль, то пусть я тоже сяду за спицы. Так что, как видишь, я поставлена перед сложной проблемой. Юлия становится все красивее; кажется, я всерьез начинаю гордиться своей очаровательной сестрой. Сегодня вечером она на вечеринке, у кого-то из своих одноклассников. По радио передают „Кукушку“, только что отзвучала „Рио-Рита“, а мне грустно без тебя. Как ты? Пишу и не знаю, прочтешь ли ты мое письмо? Чао!
Твоя А.».
(Теперь Пауль знал, что он почувствует и подумает, прочитав это письмо. Он знал, что ему поспешный его отъезд в Америку увидится напрасным. Он подумает: а так ли уж реальна эта угроза физической гибели, от которой он так позорно-панически бежал? Быть может, опасность преувеличена?..)
«Здравствуй, Павел!
Как всегда остаюсь твоей неуравновешенной А. Не успела я немного успокоиться после всех хлопот переезда и примириться с тем, что еще неизвестно сколько придется оставаться здесь, как вновь хлынула волна противоречивых слухов и предположений. Это настоящий кошмар, и конца не предвидится. Мы с Миленой ничего не можем понять. Вчера на грузовике привезли семью ее тетки. Все так ужасно! Я не знаю, что и думать, а тем более, что делать. Но определенно: с прежней жизнью покончено. И во всем этом ужасе меня огорчает еще и то, что прежде я была для своих родных предметом гордости, теперь я — сплошное разочарование. Боюсь говорить с мамой, мне даже страшно посмотреть ей в глаза. Мне хочется спрятаться от всех, как улитке в ракушку, и молча прозябать. Я чувствую, что потеряла тебя. Наверное, я глупа и уж, конечно, ты с полным правом можешь теперь называть меня „неисправимой пессимисткой“. Нет, как это глупо с моей стороны: надеяться на возвращение прошлого. Каждую свою ошибку, всякий свой неверный шаг человек искупает страданием. Но что же я такого сделала и сколько можно страдать? Неимоверная глупость — жаловаться именно тебе, но мне ведь некому больше пожаловаться. Ты-то уж точно ни в чем не виноват, и это нечестно — мучить тебя. Но, Павел, все так жестоко! И я чувствую, что это еще не конец, что еще должно произойти что-то ужасное. Я должна с кем-то делиться всеми своими мыслями, а Даниэлы рядом нет, и не знаю, где она теперь. Прости! Хотела написать тебе веселое жизнерадостное письмо, но видишь… Мне очень трудно писать тебе, или, если точнее, мне страшно писать тебе. Есть ли хоть какой-то смысл в том, чтобы описывать тебе весь этот здешний кошмар? Нет, дело совсем не в этом! Просто оборвалась какая-то нить, которая прежде связывала нас, что-то изменилось навсегда и я не смею тебе писать, как писала прежде. В Берлине я полагала, что даже если ты оставишь меня, мы все равно будем переписываться, и, то что называется, останемся друзьями; теперь я вижу, что все не так, и я ничего не знаю, не понимаю. Мне очень тяжело, ведь с тобой связано почти все в моей „взрослой“ жизни. Боясь, что не выдержу. Прошу тебя, сделай что-нибудь, помоги мне вырваться отсюда. Или все иллюзорно и бессмысленно? Я прошу тебя об одном: найди время и не лишай меня последней надежды.
А.».
(В сущности, помимо чувства вины перед этой девочкой, в жизни Пауля до Америки существовали еще и какие-то давно прервавшиеся, перегоревшие отношения с другой женщиной, матерью его сына. Сейчас Пауль не знал, что это были за отношения, но знал, что тогда, в Нью-Йорке, он будет их хорошо помнить и воспринимать как стыдные и мучительные. Но и это было еще не все. Он пытался понять: что же все-таки произошло? Может быть, и он и многие другие просто обрекли себя из пустого панического страха на прозябание в чужой стране? Лишиться родного языка! И при этом не иметь имени, которое открыло бы ему двери в редакции эмигрантских газет и крупных издательств…
«Беспардонная ложь, просто ложь, и статистика». К этой триаде Дизраэли Пауль тогда в Америке с удовольствием добавил бы четвертый пункт: «информация», то есть радио, газеты, слухи. Возможно, они содержали какую-то истину, но хищнически подхваченная крупными и мелкими амбициозными политиканами, сотни раз разыгранная примитивно, словно крапленая карта; эта истина уже не могла восприниматься в качестве истины. Да и была ли это истина? Для Пауля и многих других в то время вопрос будет формулироваться не настолько отвлеченно, но гораздо проще: действительно ли их друзьям и близким, оставшимся в Европе, грозит смертельная опасность?..)
«Привет, Павел!
Половина третьего ночи. Самое время для письма. Я одна. Милена недавно улеглась, но мне совсем не хочется спать. Мне страшно. Может быть, это и глупо, но мне все равно страшно. Очень холодно. Вчера я проснулась ночью и меня одолели мысли и воспоминания. Пишу при свече. Не знаю, о чем тебе написать. Хочу написать, и не знаю, о чем. Ах да, пресловутое бодрое письмо, которого ты, кажется, всегда ждал от меня, и уже, видимо, никогда не дождешься. А если бы я собралась с силами и написала такое письмо, разве ты поверил бы мне? Я давно поняла: смех ты предпочитаешь слезам, и постоянство — переменам. Хорошо, я попытаюсь. Хочешь? Помнишь, как ты весело называл меня „лентяйкой“ и шутливо упрекал за то, что я мало пишу… А я тогда писала тебе письма каждый день, в том самом злополучном блокноте. Но теперь ты уже никогда не увидишь этих писем, полных муки и отчаяния, у меня так и не хватило смелости отослать их тебе…
Я знаю, я должна написать, что все хорошо, что я спокойна. Но разве ты поверишь? Милене легче, она все рассказывает Марку, он тоже здесь и потому все понимает. Прости! Если бы я знала, где сейчас мама, отец, Даниэла, Юлия! Если бы я могла написать Даниэле! У меня никого не осталось, только ты. Но я давно уже стала бояться тебя. Не знаю, почему. Нет, знаю, конечно. Это очень просто: потому что ты не любишь меня больше. Или нет? Пишу и не знаю. Все так жестоко, так глупо, и ничего нельзя изменить. Конец всему!..
Но, милый, не могу! Чувствую, что пишу глупости, но не могу не писать! Столько всего накопилось! Дело вовсе не в том, что мы далеко друг от друга, просто я не могу превратиться в ту веселую и верную подругу, какая тебе нужна. Но тогда зачем? Зачем все? Объясни мне, если можешь. Неужели я пишу тебе только потому, что все еще жду от тебя помощи? Как это унизительно.
А.».
(Сейчас Пауль не знал, как звучал голос этой девушки; он знал только, что тогда, в Нью-Йорке, он будет помнить ее голос, и голос этот будет звучать в его сознании, когда он будет читать ее письма. Он знал, что он их получит и прочтет, хотя и не знал, каким образом это произойдет…
На короткое время он ощутил дневной солнечный свет и тепло, и связанность своего сознания с мыслями и чувствами Сета Хамвеса. Раздался голос Баты:
— Я тщетно пытался вспомнить, как же все это произошло; как случилось, что Ахура оставила меня и стала женой Марйеба. Я и сейчас не могу вспомнить. Должно быть, они что-то нашли, что-то открыли друг в друге, и для них это было неизбывно-радостно. А для меня все это было так жестоко, так глупо, и ничего нельзя было изменить…
Пауль вздрогнул всем телом…)
«Здравствуй, Павел!
Миновала полночь, не спится. Что-то должно произойти, я уверена. Каждый день уходят поезда. Наверное, увезут и меня. Оттуда нельзя будет писать, я знаю. Надеюсь, у тебя в Нью-Йорке все хорошо; со мной, как видишь, совсем иначе. В душе пустота абсолютная, не живу, а существую. Со стороны, впрочем, незаметно. Болтаю со всеми, кто еще остался, даже смеюсь. А внутри пустота и боль. Реальны одни лишь воспоминания, и больно вспоминать. Сейчас сижу и плачу. Что еще мне остается… Даниэла, наверно, сумела бы меня утешить, сама я уже не могу ничего для себя сделать. Все это я пишу совсем не для того, чтобы ты жалел меня, а просто потому, что быть может, ты еще помнишь, как мы были вместе. Забудь! Найди новых друзей и забудь о прошлом! Ничего не повторяется и мне не на что надеяться. Я убеждаю себя, что все так и должно быть; внушаю себе, что я сама этого хотела. Кажется, уже и не осталось боли, одно отупение. Прошу тебя об одном: забудь. Помоги мне выбраться отсюда и забудь. Ты еще встретишь девушку, которая сделает тебя счастливым. Ты забудешь меня. Возможно, уже забыл Пора кончать, Павел! Я первая должна остановиться. Нет смысла! Все равно все идет к концу, и меня скоро увезут отсюда. Все имеет свое начало, кульминацию и конец. Наверное, в Нью-Йорке много красивых и умных женщин. Надеюсь все же, что безлично-покорные существа вряд ли заинтересуют тебя. Желаю тебе счастья и успехов. Оставь мне лишь слабую надежду на то, что много лет спустя ты все-таки вспомнишь обо мне.
А.».
(Пауль пытался знать (да, не вспомнить, поскольку невозможно вспомнить будущее, но именно знать), делал ли он какие-либо попытки помочь девушке. И вдруг понял, что, конечно же, нет; ведь он получил ее письма, когда все уже было кончено и она уже не нуждалась в помощи. И он уже знал, тогда знал, каким образом, как все было кончено…)
«Павел!
Я глупая, непостоянная, надоедливая, но я пишу тебе! Я совсем одна. Милену и Марка увезли в среду. Счастливые! Их везут в одном вагоне. Не знаю, получишь ли ты это мое письмо. А остальные? Получил ли ты их?..
Теперь живу в комнате еще с пятью девушками. Сегодня прибили полки. Я расставила уцелевшие книги и безделушки. А как ты? Как тебе живется? Какая у тебя комната? Нет, не могу! Помнишь, как мы устраивались на квартире в Вернигероде? Как ты, Павел? Я здесь тупею с каждым днем. Занятия танцами и английским давно прекратились. Не до того! Помнишь, как мы танцевали румбу „Инес“, а после — тот медленный нежный вальс, забыла, как он называется… Боже, как здесь кошмарно!.. Помнишь, как мы слушали „Волшебную флейту“? А Гершвина „Американец в Париже“, помнишь?.. Мне плохо, Павел, мне плохо… Как ты? Что сталось с Эрикой и Михаэлем? Они тоже в Америке? Если бы я могла получить письмо от тебя!.. Милены и Марка больше нет… Но мои письма, ведь это все же хоть как-то связывает нас, меня и тебя. Правда?
Целую тебя.
А.».
(Но даже если бы он раньше получил эти письма, разве он мог бы помочь ей? Куда, к кому он мог бы обратиться? Все к тем же продажным политикам? Но ведь они и так всё знали. Все всё знали… И если ты не успеваешь, впиваясь зубами и царапаясь ногтями, взобраться на верхнюю ступеньку, твоя судьба, судьба «обыкновенного человека», никого не интересует; ты автоматически причислен к множеству, заталкиваемому грубыми кулаками в мясорубку истории… И вот для чего нужно оно, абсолютное, волшебное, сладостное познание; для того, чтобы тебя, личность, единицу, не смели причислять к множеству!..)
«Это невероятно, Павел! Я не могу, не могу тебе писать, но я все время пишу тебе. Если я вопреки всему останусь жить, я больше никогда не напишу ничего подобного. Мне так много нужно тебе сказать, но что-то останавливает меня. Что? Я не притворяюсь, я на самом деле не знаю. Не хочу ложиться, боюсь пробуждения; когда просыпаешься, это всегда так страшно и так неожиданно. Сегодня утром я проснулась и стала искать тебя, нет, ничего особенного, мне просто захотелось почувствовать, что ты рядом со мной, прижаться к тебе. Но тебя нет. Знаешь, это смешно, но я чувствую себя ребенком, которому подробно объяснили, что такое мороженое и какое оно вкусное, и дали попробовать, а потом вдруг отняли и больше не дают. Но ничего не случилось, просто существую дальше. Я, кажется, примирилась со своим жалким положением в этой жизни. Все равно дальше будет еще хуже. Здесь у нас сложился какой-то быт, странный, грубый, нелепый. Неужели там, куда нас увезут, и где будет еще страшнее, неужели и там сложится какой-то быт и станет привычным… Но некоторые говорят, что там нас сразу убьют… Выбора нет. А как мало нужно мне для того, чтобы быть счастливой, — просто, чтобы ты был рядом. Ведь это было единственное, что придавало смысл моей жизни, всем моим занятиям. А теперь… Павел, я не могу без тебя! Почему так? За что? Неужели я хотела в жизни слишком многого? Напоследок я часто спрашиваю себя, имеет ли смысл простое физическое существование, прозябание? Мы ведь люди, мы должны жить, а не просто так, день за днем… А, впрочем, разве это нормально, чтобы в девятнадцать лет жизнь казалась бессмысленной?.. („Именно в девятнадцать-восемнадцать лет это и возможно, — подумалось Паулю, — после просто начинаешь цепляться за свое существование, не предъявляя особых претензий“…) У меня остается все меньше сил, я плыву по течению, я превратилась в перепуганную зверюшку, все у меня свелось к одному — я боюсь! Боюсь мучений, издевательств, боюсь смерти. Увезут ли меня? Сколько еще продлится эта неопределенность? А время идет, идет… Наверное, это хорошо… В комнате все спят. Боже, Марго улыбается во сне!.. Как мне тебя не хватает, Павел!.. Я-то думала, что все кончено, а мне больно, мне больно сейчас!.. Я чувствую тебя, чувствую, что ты — частица моего существа, и мне хорошо. Я уже давно поняла, что человек в состоянии перенести все, даже то, что не снилось ему и в самых кошмарных снах. Я хочу быть с тобой. Если ты слышишь меня, не смейся надо мной, не надо презрительно кривить губы. Помнишь наши бесконечные разговоры в то последнее лето, когда я говорила тебе, что слишком много вложила в наши отношения, слишком много отдала тебе, и больше не смогу стать достаточно сильной для одиночества. Теперь я снова повторю: это правда. Я чувствую тебя, все в моей жизни связано с тобой. Может быть, это болезнь? Тогда вылечи меня. Было так хорошо, когда я могла заботиться о тебе, помогать тебе. Почему этого больше нет, ведь это так просто! Я никогда не была сильной, а теперь совсем ослабела. У меня дурные предчувствия. Как легко потерять смысл жизни. У меня осталось только одно — ты… Нужно дожить до завтрашнего утра…
Твоя А.».
Leave a comment
7d6b586febde2eb9444d660db2a8cc64
Leave a comment
71071КАТЯ КАРПОВА
СЕГОДНЯ ЧАЙ ОТ ЕКАТЕРИНЫ КАРПОВОЙ.
Leave a comment
Attachment-1 Искандер рафиков в гости

ИСКАНДЕР РАФИКОВ - "В ГОСТИ" - ПОИСК КРАСОТЫ В ИЗОБРАЖЕНИИ ПРОСТЫХ И БЕДНЫХ ЛЮДЕЙ ЧАСТО ЗАНИМАЛ ХУДОЖНИКОВ.
2 comments or Leave a comment
Фаина Гримберг (Гаврилина)

РАЗНЫЕ ПОЛЕТЫ И ПРИЛЕТЫ
ВЕНСАНУ И МАШЕ ДЛЯ ЗАБАВЫ

Венсану Молли и Марии Ходаковой

Вот и вечер наступает. Время сказки говорить.
- Поставь, Анюточка, свою ты куклу в уголок, -
как предлагал когда-то дедушка Крылов…
то есть нет,
не так,
а так, как я вам сейчас скажу:
- Венсан!
Отодвинь, пожалуйста, свою пачку сигарет
на самый дальний угол стола
кухонного, разумеется;
А ты, Маша, перестань всё время мыть посуду.
И слушайте мою сказку.
Это всё давно случилось
во Французском королевстве,
там, во Франции любимой,
где культуры очень много,
где по улице идешь,
а кругом культура сплошь
Там, в одном лесу-forêt
жили-были божьи твари
люди, птицы и лисицы
Только forêt по-французски между прочим женского рода…
Ладно
В этой вот forêt,
где с рассветом и закатом распевает rossignol
звонкие стихи Ростана,
в этой вот forêt зеленой
жили-были-поживали
Maître Corbeau et Maître Renard
Мэтр Ренар аббат лукавый
у него в исповедальне
вечно что-нибудь творится
вся в слезах летит Синица
прилетает вдруг Орлица
и отчаянно и лихо
вдруг вбегает Барсучиха
Ну а мэтр Корбу совсем прямо противоположный
Мэтр Корбу простой кюре
он немножко не от мира
понимаете, сего
Он коров благословляет
девушкам мораль читает
а когда он замечает,
что на мессу не пришли
снова пахари земли
он с улыбкой их прощает.
Так случилось, что однажды
мэтр Корбу сидел на дубе
или на дубу, не знаю,
Но ему один крестьянин,
арендатор, земледелец,
весь описанный Золя,
подарил кусочек сыра
или даже не кусочек
а совсем почти головку.
Мэтр Корбу благодарил
долго,
но внезапно вспомнил,
что еще не подготовил проповедь
на послезавтра
и тогда, очки надевши,
и сыр удерживая в клюве,
настоящий сыр-фромаж,
он раскрыл трактат Жерсона
и в раздумья углубился
Вот на ветке мэтр Корбу,
сидя на дубу старинном,
ведомом еще Роланду и Оранжскому Гильому,
размышляет о простых
людях
и об их сердцах
и умиляется душевно
И тут подходит мэтр Ренар.
Он хвостом верти́т пушистым
он в новёхонькой сутане
и вокруг его тонзуры рыжий мех блестит на солнце.
Близко к дубу подошел он и внезапно вопрошает:
- Боже мой, кто этот феникс? Неужели мэтр Корбу?
Как я раньше не заметил! Вы же феникс, мэтр Корбу!
Вы же просто птица-чудо!
И еще:
от прихожан
Ваших
я слыхал, что дивно
в храме Вы псалмы поёте!
Пораженный похвалой мэтр Корбу хотел «Te Deum…» затянуть,
но не успел.
Из распахнутого клюва сыр в подставленные лапы мэтра хитрого Ренара
приземлился.
Но бежать мэтр Ренар совсем не хочет
- Слушай, - говорит он, - брат, понял ты, что лесть вредна?
- Понял, - мэтр Корбу ответил.
- Ну тогда пойдем пропустим по стаканчику
большому,
то есть вместе полетим.
Но тут внезапно, странным чудом, сыр как вырвется из лап
мэтра хитрого Ренара,
и куда-то вдруг исчез.
- Божий промысел! – воскликнул мэтр Корбу,
а мэтр Ренар, - Полетим, - сказал, - и выпьем поскорей.
Но мэтр Ренар,
он летать совсем не может, он зачем-то не крылатый
совершенно весь бескрылый и верхом сидит на мэтре,
понимаете, Корбу.
И вот так они летают
и под ними проплывает Франция,
Больная F.
И над крышами Парижа вдруг они летят в таверну
и в кофейной той таверне, в кабачке, бистро́ который,
кушают свой dѐjeuner.
Но никто не знал, что в этом кабачке, бистро́ который,
среди всех бутылок пыльных вдруг напиток есть любовный.
Кто напиток этот выпьет, тот проникнется любовным
чувством странным и горячим
к непонятному кому-то.
Вдруг (зачем всё время вдруг, я не знаю), только выпил
мэтр Корбу напиток этот.
Он его случайно выпил и сейчас же вдруг воскликнул:
- Я люблю, люблю, люблю
русскую мою Ворону!
Я, как итальянский принц,
только он в три апельсина был влюблен, а я люблю
русскую мою Ворону!
Пусть не видел я ее никогда, ни разу в жизни
все равно ее узнаю я из тысячи ворон иностранных.
Я люблю
русскую Ворону страстно!
И сейчас же он летит, громко хлопая крылами,
он летит летит летит
в сторону большой России
И напрасно мэтр Ренар холодом его пугает
Мэтр Корбу уже не слышит
Мэтр Корбу летит летит…
А в далекой той России, где высокие медведи пьют напиток Самовар –
водку смешанную с пивом с добавленьем коньяка –
в неизбывной той России, где снега всегда по пояс,
где веселый Достоевский дружно ссорится с Толстым,
проживала в темном лесе в той стране одна Ворона.
Впрочем, там ворон немало. Но лисицы тоже есть.
Ты прыг-прыг через дорогу, а тебе наперерез
в бээмвэшном мерседесе
мчится
юная лисица
И сейчас же революций
зажигаешь ты огонь
Убираешь букву «бэ»
возглашаешь громко «ля»!
Отнимаешь у лисицы бээмвэшный мерседес.
И сам становишься лисицей
и летишь наперерез
мимо всех ворон на свете.
Так бывает на планете
под названием «Земля»…
А Воронушка-то наша в тихом пыльном сарафане
занята́я неизменно кротким подвигом юродства
матерится и поет
и летает на вокзале и танцует над Кремлем.
И вот Воронушка присела на развесистую клюкву
на плакучую такую
и тихонько напевает
какое-то не знаю какое но все-таки свое любимое
стихотворение Фи́липа Ла́ркина.
И слегка подкрасив клюв
дешевой гигиенической помадой
на базар слетать решила
экономная была.
На базар лететь далёко,
но можно дешево купить
какие-нибудь подгнившие яблоки
и груши Блаженного Августина.
Вдруг совсем внезапно с неба
прямо в клюв к ее ногам
посылается ей сыр
настоящий сыр французский
настоящий сыр-фромаж.
Призадумалась Ворона:
Что сей значит Божий дар?..
Она не очень-то любила сыр, особенно дорогие французские сорта
Но она писала хорошие стихи и хорошую прозу.
А в далекой той России офисная есть нора, где сидит одна Лисица
по прозванию Начальство, по прозванию Редактор и еще куда-нибудь
Непонятно почему!..
И воще-то ее зовут Алён Данилна,
сука гребаная,
извините за правильные слова,
только не любит она меня.
А любит сыр,
настоящий сыр французский, настоящий сыр-фромаж.
Ну и ладно! И пусть она меня не любит.
А тем временем Ворона, сидючи на теплой ветке
на цветущей летней ветке
и возможно что весенней,
тихо думала о том, что повсюду Бог,
и пусть
Он непостижим – неважно!
Важно, что Он есть и создал чу́дным Разумом своим
всё на свете!..
И тут как раз Лисица выходит из своего офиса
через турникет.
И вот она как раз видит Ворону
и она как раз Вороне говорит:
- Поскольку у нас, то есть у меня, нет цензуры, а цензуры нет,
и мы, то есть я, государственное издательство,
мы, то есть я, отдали ваши тексты на рецензию,
чтобы окончательно решить,
к чему вы призываете и кого вы оскорбляете.
И наш, то есть мой, рецензент окончательно решил…
И тут (опять все время это самое тут!)
Лисица замечает в клюве призадумавшейся Вороны сыр.
И тогда Лисица сразу меняет свою тактику,
то есть начинает говорить совсем по-другому.
И подходит стало быть к развесистой клюкве
и верти́т этим самым который внизу, то есть на попе внизу.
А в передних лапах у нее банка меда,
липового, ясное дело.
Только никакого меда на самом деле нет,
и никакой банки.
Это просто такая символическая знаковость.
- Я, - грит Лисица Алён Данилна, - едва дышу,
потому что я была в Секретариате с прописной буквы
и там говорили о Вас, дорогая Ворона!
Какие стихи! Какая проза!
Вы у нас, у меня то есть, настоящая цвет-ахматовая белла анна-маринина!
И ведь Вы могли бы быть может быть у всех царь-птицей
или может быть царь-рыбой
или кто-то царь еще!..
Ворона перекладывает сыр из клюва в руку и говорит в ответ -
- Не-а! – говорит Ворона. – Сыр не отдам.
Просто потому что не хочу.
И тогда Лисица снова меняет тактику,
то есть начинает говорить уже совсем по-другому.
И уже допрос ведет
диалоговый суровый
- Сыр случайно не украден?
- Нет, случайно Бог послал, - говорит Ворона грустно
- Как не стыдно кушать сыр, сыр какой-то иностранный
вместо продуктов отечественного производства!
- А я не кушаю, я – так… - тихо говорит Ворона. -
Это мне Бог на шапку послал за мою простоту…
- Шапку долой! Платок снять! Руки-крылья за голову! – командует Лисица.
Но вдруг отважный паладин, рыцарь и амант прекрасный
мэтр Корбу орлом летит.
И тут Лисица испугалась и была такова
то есть вернулась в свое издательство
через турникет.
А мэтр Корбу представляется Вороне,
наклонив учтиво клюв: «Maître Corbeau! Я Вас люблю.
Я искал Вас, я узнал Вас.
От понтифика Франциска я имею разрешенье на уже почти что брак…»
Ворона взволнована
Она вспоминает несколько выученных в пятом классе Б французских слов…
- My name is…
О нет!
Не так, совсем не так, а вот так:
- Je suis Marie, fille de Grѐgoire,
nѐ á Moscou, prѐs de rue Basmanaja.
И вот они уже летят
и черным опереньем нежно прижимаются друг к дружке
и танцуют в синем небе танец свадебный чудесный
в этот светлый день весенний
зимний летний и осенний
самый лучший день любви!
Ну и я скажу вам тоже,
что в мире многое дороже
все же,
чем кусочек сыра;
например любовь и дружба.
Ну а как же все же сыр?
А сыр мы съели на свадебном dѐjeuner
на пиру на весь мир
все вместе –
Ворон, Ворона, Маша, Венсан, я,
и все остальные хорошие добрые люди, птицы и звери.
И очень я люблю Ворону, ведь она моя сестра, ведь и я Ворона тоже
и очень я люблю Венсана и очень Машу я люблю!
Ведь у нас любовь и дружба навсегда и насовсем.
И нам в любовной дружбе нашей хорошо всегда-всегда!
И поэтому пишу я эту сказочную басню.
И наконец-то всё прекрасно
И всем уже конечно ясно,
что вместе Запад и Восток.
И всем всегда дружить нам нужно,
ведь недаром назван Дружба
вкусный плавленый сырок!

ПРИМЕЧАНИЕ
Франция,
Больная F – отсылает к поэме Владимира Строчкова «Больная Р».

(Закончено в конце первой половины мая 2017 года).
IMG_2220
Leave a comment