?

Log in

No account? Create an account
entries friends calendar profile Previous Previous
jaschil_14hane
Д.К. написал, что надо помнить о том, что болезни, страдания находятся не где-то, а рядом с нами. Да, в молодом или в зрелом возрасте это так; и может мучить совесть оттого, что недостаточно помогаешь тем, кому нужна помощь. Но теперь я стара, и я поняла, что боль, страдания находятся не рядом со мной, а во мне! И это я нуждаюсь в жалости, в сострадании, в помощи!
2 comments or Leave a comment
http://www.mdt-dodin.ru/plays/sama/?event=654
Leave a comment
27436141
Павел Антакольский (о Веласкесе)

Художник был горяч, приветлив, чист, умен.
Он знал, что розовый застенчивый ребенок
Давно уж сух и желт, как выжатый лимон;
Что в пульсе этих вен — сны многих погребенных;
Что не брабантские бесценны кружева,
А верно, ни в каких Болоньях иль Сорбоннах
Не сосчитать смертей, которыми жива
Десятилетняя.
Тлел перед ним осколок
Издерганной семьи. Ублюдок божества.
Тихоня. Лакомка. Страсть карликов бесполых
И бич духовников. Он видел в ней итог
Истории страны. Пред ним метался полог
Безжизненной души. Был пуст ее чертог.

Дуэньи шли гурьбой, как овцы. И смотрелись
В портрет, как в зеркало. Он услыхал поток
Витиеватых фраз. Тонуло слово «прелесть»
Под длинным титулом в двенадцать ступеней.
У короля-отца отваливалась челюсть.
Оскалив черный рот и став еще бледней,
Он проскрипел: «Внизу накормят вас, Веласкец».
И тот, откланявшись, пошел мечтать о ней.

Дни и года его летели в адской пляске.
Всё было. Золото. Забвение. Запой
Бессонного труда. Не подлежит огласке
Душа художника. Она была собой.
Ей мало юности. Но быстро постареть ей.
Ей мало зоркости. И всё же стать слепой.

Потом прошли века. Один. Другой, И третий.
И смотрит мимо глаз, как он ей приказал,
Инфанта-девочка на пасмурном портрете.
Пред ней пустынный Лувр. Седой музейный зал.
Паркетный лоск. И тишь, как в дни Эскуриала.
И ясно девочке по всем людским глазам,
Что ничего с тех пор она не потеряла —
Ни карликов, ни царств, ни кукол, ни святых;
Что сделан целый мир из тех же матерьялов,
От века данных ей. Мир отсветов златых,
В зазубринах резьбы, в подобье звона где-то
На бронзовых часах. И снова — звон затих.

И в тот же тяжкий шелк безжалостно одета,
Безмозгла, как божок, бесспорна, как трава
Во рвах кладбищенских, старей отца и деда,—
Смеется девочка. Сильна тем, что мертва.
Leave a comment
Willem van Leen (1753-1825)
ПОЗДРАВЛЯЮ С ДНЕМ РОЖДЕНИЯ КАЖДОГО, У КОГО ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ В ФЕВРАЛЕ! МОИ САМЫЕ ДОБРЫЕ ПОЖЕЛАНИЯ! И ЦВЕТЫ ОТ ВИЛЛЛЕМА ВАН ЛЕЕНА!
Leave a comment
1000872871
…Стала устраивать литературные вечера. Вспоминала свои старые стихи и старых друзей...
...Как было весело...
Весёлая компания творилась
Весёлый собирался тарарам.
Планго весёлая кружилась тут и там,
И шумная, немножко материлась...
Деметрий шёл, серьёзный молодой банкир,
Стареющий Кавафис, тоже Константин...
Аполлодор,
в красивом новом ожерелье,
входил,
размашистыми кудрями летя,
читал элегию,
кругом него разнообразные дитя
всё время непрестанно танцевались,
мальчишескими шеями вертя...
С утра болят все мышцы,
особенно плечи, предплечья, икры,
Вчера в одиночку
весь день
прилаживал в триклиниуме большое зеркало,
серебряное,
в которое гляделся тысячу лет назад
Харакс,
возлюбленный Архилоха
Прекрасная элегия
устрицы дюжинами
и морских ежей, и фалернского вина...
И поднималась чуточку величественно,
и улыбалась быстро и легко
улыбкой древнегреческой летящей,
такою неизбывной и открытой...
читала и своё стихотворение:
Вот ласточка,
она летит куда-то
Она куда-нибудь вдруг прилетит.
Её моя живая кошка Баси поймать захочет,
А она летит; то есть не кошка, ласточка летит...
Ещё фалернского кувшин побольше!..
Она ему сказала: «Марк Антоний!
Не уходи! Мне ничего не надо!
Мне нужно совершенно всё на свете!»...
Он тоже часто говорил ей: «Радость!
какая ты холодная такая!..»
Да, я холодная, как будто нильский лотос,
как будто длинная египетская рыба...
И просияла милыми глазами,
и повернула гладкое лицо гречанки,
и руки развела, и вскинула вперёд ладони,
и голову с пробором в чёрных волосах
склонила, подняла,
и прямо посмотрела, улыбаясь, -
— Но я горячая, как будто камень,
Который трогают горячими руками...
Ещё, ещё фалернского вина!..
Планго весёлая плясалась на заре
В блескучем разноцветном серебре
Трясла проколотые маленькие мочки...
Планго и вправду читала свои стихи, пританцовывая. Она была чудачка, рот её дёргался, кривился, но у неё были красивые волосы, пышные, крупно кудрявые, каштановые, читала, дёргаясь и пританцовывая:
— Стать историей короче, чем стать географией…
Читают все, вольно сидя на кожаных подушках, раскинутых на ковре. Аполлодор, глядя то добродушно, даже и ласково, а то холодно, и читает:
— нашёлся обрывок папируса Гиерокл с Евплией из
Тарса и там Аристид Пакис
подумать только никого пора продать наследственный
виноградник
маленький мне тишком под хитон нащупывает сосок
лишний миг урвать не веря что не уйду...
Кидала остроты синдрофиса Клеопатры Полина, яркая жена бледного светлоглазого врача Филота. Она выделялась в уютном малом зале с этим изящно нарумяненным лицом и окрашенными золотой краской волосами, будто большая золотистая пчела или прелестная самка бронзового летнего жука...
Читали Планк и Титис, которых Антоний привёз не то из Киликии, не то из Афин.
— ...будем любить... — начинал Планк.
— ...никогда ни с кем не буду говорить... — подхватывал Титис...
Завязывался спор о Мелеагре Гадарском и Архии Митиленском. Пытались определить — все — каждый подавал голос! — что же происходит с поэзией, с искусством, грядёт эпоха заката, или же, напротив, расцвета... И возможно ли и то и другое разом?!.. Самой современной литературной новацией полагались стихотворения, написанные в форме очертаний секиры или же амфоры. Дружным хором презирали роман — этот вульгарный жанр, предназначенный для развлечения тупых разбогатевших торговцев, жанр, совершенно не имеющий никакого будущего!.. Ирас, равная в этой компании интеллектуалов, заводила беседу о Платоне, о последователях своего любимого Эпикура; то и дело повторяла, роняла: «...Фуко... Деррида... Ролан Барт... Лакан... Славой Жижек...»… Николай Дамаскин читал отрывки из своей, только начатой «Всеобщей истории», на страницах которой уделял, впрочем, особенное внимание истории иудеев. Марк Антоний прерывал рассуждения Ирас о Платоне насмешливым вопросом:
— Интересно, что же всё-таки лучше — пир слов или хорошее застолье с подачей жареных цыплят и фаршированной заячьей спинки...
— Ну что за пошлость, Марк! — восклицала Маргарита, сознавая, что и её восклицание пошло, и, пожалуй, уж куда более пошло, чем вопрос Марка...
— ...заячьей спинки, фаршированной пряными травами, вымоченными в уксусе!.. — И он нарочито мотал головой...
Ирас посмеивалась своим странноватым смешком, будто странный такой мальчик-старик... Антоний сумел подружиться с ней, звал её дружески «девочка-брат», она сделалась расположена к нему и говорила Маргарите, что он «простой», отчего-то произнося определение «простой», как похвалу!..
Клеопатра с улыбкой, странно застенчивой, приподымала руку, прося дозволения прочесть нечто... Широкий жёлто-красный рукав скользил к плечу, обнажая нежную, уже чуть полнеющую, уже и не девическую, а женскую руку... Все поспешно смолкали. Читала:
— Я всем задолжала
Я должна моему сыну много часов игры и бесед
Я должна моей Хармиане шёлковую шаль
Я должна моей Ирас много моей любви
Я должна писать стихи
Я задолжала всем столько доброты!
Я должна моей Исиде много молитв
Я должна сказать Марку: «Хайре, Дионис!»
Я задолжала всем одно моё «Хайре!» -
«Здравствуйте!» или «Прощайте!»…
Все молчали, и это молчание было приятно ей. Она чувствовала обострённым таким чувствованием поэта, что её стихотворение нравится! Поэтому они молчали, вместо того чтобы поспешно осыпать царицу непомерными похвалами... Она — ещё более застенчиво — спрашивала, можно ли ей ещё прочесть... Все коротко и странно искренно изъявляли желание послушать... Читала и чувствовала, как хорошо, точно произносит слова...
— В лугах моего спокойствия
Поют кузнечики моих мыслей
Я никому не открою мои мысли
Потому что моя душа
Колодец, глядящий в небо
Единственным большим глазом
Я никому не открою мои мысли
Потому что я
Поникшая, убитая молнией,
Распятая, распутная, решительная,
Такая робкая и безумная!..
И моя щека оцарапана веткой Розового куста…
* * *
Клеопатра приказала выстроить в Александрии новое святилище Исиды. Статуи богини изображали задумчивую красавицу в греческой нарядной одежде. В сущности, возникла совершенно новая Исида, не прежняя покровительница материнства, а новое, прежде неведомое олицетворение женской тяги к мышлению, к философскому осмыслению бытия. Это был утончённый культ, исповедуемый интеллектуалками и совсем непонятный простолюдинкам! Клеопатра сама становилась у алтаря и говорила от лица Исиды:
— Я — мать всей природы, повелительница всех стихий, я — начало и первоисточник столетий, я — верховная царица всех обитателей неба, я — владычица мёртвых. Сияющие высоты неба, целительные ветры морские, горестное безмолвие царства мёртвых — всё это я, всем этим я правлю, как хочу и желаю. Я отменю тиранию, я сделаю справедливость сильной, благодаря мне природа различит добродетель и грех, и справедливость сделается сильней, чем золото и серебро. Я дала женщинам ту же силу, что и мужчинам!..
Голова богини украшена была убором, исполненным в виде лунного диска; и таким же убором украшена была голова царицы Клеопатры. В александрийских кварталах женщины попроще сплетничали об этой новейшей Исиде, толковали, что все её поклонницы — сплошь лесбиянки и творят во время радений ужасные непотребства. Носились жуткие слухи, будто дамы из кружка царицы приказывают хватать тайно в закоулках Ракотиса нищих одиноких беременных женщин, которых доставляют в новое святилище Исиды, там убивают, вынимают плод и вместе поедают, и эти страшные кровавые трапезы называют «адельфийскими» — «сестринскими»!.. Ничего подобного не происходило в реальности, но тем, кто распространяли все эти рассказы, было приятно и жутко верить!.. Тогда стали говорить и о поездке царицы к Антонию совсем не то, чем являлась эта поездка на самом деле! Стали говорить, будто Клеопатра всю дорогу, весь водный путь лежала на палубе голая, изображая собою Афродиту, или эту самую новейшую развратную Исиду!.. И рассказывая о Клеопатре странные и страшные байки, обвиняя её во всех бедах, постигающих Египет, браня её всячески, уверяя друг друга в необходимости её свержения, они все любили её, по-своему! И если бы её не стало, они бы о ней жалели!..
Она вдруг была такая человеческая, слишком человеческая, то есть не человечная, а именно человеческая! Она вдруг появлялась на улицах Александрии в простых открытых носилках, одетая в простое, почти домашнее платье, и волосы убраны совсем небрежно... И была встревоженная обыкновенная женщина, взъерошенная, разволнованная. Была вся — несправедливость и тирания, какою и должна быть женщина, если хочет удержать подле себя мужчину! Искала своего Марка Антония, а все уже знали, что он провёл ночь в Ракотисе, переходя из одного низкопробного вертепа в другой, наливаясь дурным пивом и дешёвым пальмовым вином, целуя и обнимая полуголых уличниц... Все знали, что эти самые «тирания» и «несправедливость» — предметы по сути своей бессмертные! Но все вдруг жалели её, когда она — у подножья парадной дворцовой лестницы! — вдруг худенькая фигурка женская — кричала на него, кричала, что он ведёт себя гадко, гадко!.. А он — сероглазый, круглолицый мужчина — считал, что ничего такого страшно дурного он не совершил, и мотал добродушно головой, и дёргал правым плечом, и пошатывался, ещё пьяный, и улыбался ей добродушно. И вдруг обнимал её руками-лапами, такими неуклюжими спьяну, будто сминал в своих объятиях, и целовал мокрыми пьяными губами её лицо, руки, плечи... И поднимались, крепко обнявшись, по ступенькам... И Александрия любила их...
Leave a comment
449009_900К Р ГАМЛЕТ КРАМСКОЙ
ЭТО РАБОТА ХУДОЖНИЦЫ СОФЬИ КРАМСКОЙ (В ЗАМУЖЕСТВЕ - ЮНГЕР), ДОЧЕРИ ИЗВЕСТНОГО ВСЕМ НАМ ХУДОЖНИКА. ИЗОБРАЖЕН ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ КОНСТАНТИН РОМАНОВ-ГОЛЬШТАЙН-ГОТТОРП В ТЕАТРАЛЬНОМ КОСТЮМЕ ГАМЛЕТА. ЭТОТ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ДИНАСТИИ ПИСАЛ СТИХИ, ИЗДАЛ СВОЕЙ ПЕРЕВОД "ГАМЛЕТА" ШЕКСПИРА С ТЩАТЕЛЬНЫМИ ИНТЕРЕСНЫМИ КОММЕНТАРИЯМИ.
Leave a comment
205685ТАНЯ ГОРШУНОВА
УГОЩАЕТ ТАТЬЯНА ГОРШУНОВА!
Leave a comment
Петербург - Спектакль "Андрей Иванович возвращается домой", по стихотворению Фаины Гримберг. 29 января, в 19:00 на сцене музея Достоевского (Кузнечный пер. 5/2) Стоимость билетов - 750 руб. Стихотворение предоставлено мною для постановки бесплатно! Деньги за билеты идут на содержание театра.
Leave a comment
ПОДАРОК МОЕМУ ОТЦУ,
или
ОЧЕНЬ ХОРОШАЯ КЛЕОПАТРА

И звенят и гремят...
Перевод Я.Э.Голосовкера
Это
стихотворение
посвящается
моему отцу,
который
однажды
спросил:
"А почему
нельзя
говорить
"слёзы текутся"?"
И засмеялся
Отец –
– А что ты читаешь, девочка?
А я –
– Я читаю пьесу Шекспира, трагедию,
она называется:
"Антоний и Клеопатра".
А он –
– А как ты всех запоминаешь в пьесах?
А я –
– Сама не знаю, запоминаю.
А он –
– Клеопатра Клеопатра
хорошая Клеопатра хорошая!
Он улыбается.
Клеопатра
она
Она здесь выросла.
Здесь в дидаскалион бежалась узкой улицей –
глухие стенки –
взмахнув косичкой –
много –
тоненькие чёрные –
к шероховатости побелки.
И в лавке у Амета халваджи́и –
на два пара́ и на марьяш –
льняной халвы –
такими тоненькими смуглыми руками,
такими липкими ладошками
и липким ртом.
А мастер Ма́нё куюмджи́я как смеялся!
Гречанки торговали у него большие ожерелья,
еги́птянки – браслеты – золотые змейки.
Она
вприпрыжку выбежав из дидаскалиона
садилась вдруг на камень придорожный,
на один валун.
А камень был хороший,
очень тёплый.
Она пристраивала на коленях липких и горячих
вощёную дощечку для письма,
чтоб записать стихи,
которые внезапно непонятно сочинились...
Моя черепашка!
Где жёлтые тыквы
немножко танцуют на окнах,
Туда приходя,
оставляешь высокий порог
Чтоб тёплым коричневым духом в прозрачных ликующих смоквах
Любой наслаждаться и переслаждаться бы мог!..
Оттуда,
где сомкнулись пирамиды на песках
в какой-то отдалённый кряж,
Мы все придём на улицы Александрии,
где прохожие приветственно друг дружке говорят –
– балканским языком –
"Приятен пляж"...
Приютен пляж
Коньки морские весело тусуются-клубятся
в зеленоватой удивительной морской воде,
такой одновременно мутной и прозрачной.
И ловят рыбаки легчайшей сетью
легчайших маленьких и плоских камбал...
Уже ладони расправляя пальцы в море сполоснув
она бежит в библиотеку золотой Александрии,
к хранителю больному,
к дяде Косте,
страдающему сумраком чахотки
меж свитков дорогих и драгоценных
полезный продолжается урок
Шумит Родо́с, не спит Александрия
В книговращалищах летят слова
Уже большие девочки
она и младшая сестричка Арсиноя,
которую потом в Эфесе задушили,
увешанные золотом звенящим
на гладких и немножко липких шейках,
на мочках,
чуть уже оттянутых,
на кругловатых выступах ключичек,
звенящим золотом
поверх коричневого,
зо́лото-коричневого
шёлка-бомбицина платьев
звенели золотой своей украсой
Смеялись
бегались, как маленькие дети,
и прыгались размах на гепастаду
на молодые каменные плиты
сандалиями звонкими стучали золотыми
тукались подошвами
Взлетались
навстречу времени летучему, как рыба...
На палубе ладьи
под парусом прохладным
Гай Юлий Лазарь ей рассказывал о Риме:
Рим – это круг. Круговорот
Людей, домов, времён, поверий,
Где, как обойма в револьвере,
Вращается за родом род...
Вращается...
Как было весело
стать взрослой и царицей!
Как было весело...
Весёлая компания творилась
Весёлый собирался тарарам.
Планго весёлая кружилась тут и там
И, шумная, немножко материлась...
Деметрий шёл,
серьёзный молодой банкир,
Стареющий Кавафис,
тоже Константин...
Аполлодор,
в красивом новом ожерелье,
входил,
размашистыми ку́дрями летя,
читал элегию,
круго́м него разнообразные дитя
всё время непрестанно танцевались,
мальчишескими шеями вертя...
С утра болят все мышцы,
особенно плечи, предплечья, икры,
Вчера в одиночку
весь день
прилаживал в триклиниуме большое зеркало,
серебряное,
в которое гляделся тысячу лет назад
Харакс,
возлюбленный Архилоха
Прекрасная элегия
устрицы дюжинами
и морских ежей, и фалернского вина...
И поднималась чуточку величественно,
и улыбалась быстро и легко
улыбкой древнегреческой летящей,
такою неизбывной и открытой...
читала и своё стихотворение:
Вот ласточка,
она летит куда-то
Она куда-нибудь вдруг прилетит.
Её моя живая кошка Ба́си
поймать захочет,
А она летит;
то есть не кошка,
ласточка летит...
Ещё фалернского кувшин побольше!..
Их было много у неё –
Серёжа Тимофеев,
Андрюха Щербаков,
Критон, младой глупец...
Прислали их сопровождать поставки
ракет и самолётов,
а они остались.
Нарушили приказ Октавиана,
не вернулись в Рим.
Наёмники,
смешливые кутилы,
откинутая сильная рука,
в рот выливающая банку пива...
Их смуглые доверчивые лица,
немножечко медальные черты.
Их твердогубые и сладостные рты.
Их лица,
излучающие простодушную жестокость,
цинизм ребяческий и простенькую хитрость.
Их заурядные жестокие дела,
Традиционные опасностью доро́ги.
Их головы обритые, их голые до пояса тела.
Их камуфляжные штаны, их быстрые босые ноги...
Внезапное ребячье свирепенье
"Калашников" навскидку и "узи"
И звучный там-тарам речистой брани,
ужасно жутковатый и зловещий...
Серёжа Тимофеев –
кличка "Марк Антоний" –
сказал ей:
... ты красавица, интеллектуалка,
тебе не жалко, что жизнь проходит караваном,
а смерть огромным ятаганом
спешит с песком и вихрем вместе
смешать последнюю постель
зарыть, закрыть в историю, как в шкаф,
нас всех?..
Стоят, как мёд, арабские слова...
Она ему сказала: "Тимофеев,
немножечко такой кудрявый Тимофеев..."
Она ему сказалась: "Тимофеев...
Оставь меня, мне ничего не надо!.."
Он тоже часто говорил ей: "Тоня! –
Клеопатра Антонина Филопатра –
какая ты холодная такая!.."
– Да, я холодная, как будто нильский лотос,
как будто длинная египетская рыба...
И посмотрела чёрными глазами,
и повернула гладкое лицо гречанки,
и руки развела, и вскинула вперёд ладони,
и голову с пробором в чёрных волосах
склонила, подняла,
и прямо посмотрела, улыбаясь, –
– Но я горячая, как будто камень,
Который трогают горячими руками...
Ещё, ещё фалернского вина!
Планго весёлая плясалась на заре
В блескучем разноцветном серебре
Трясла проколотые маленькие мочки.
Потом копали все поодиночке.
И на колени встав из-под земли
Мы вынимали это как могли...
В руках держать в ладонях маленькие тоненькие
все закаменелые в земной сухой грязи
одни такие тонкие серебряные...
Ах!
Андрей Ари́стович, не привози большую мебель,
конфекты, акции
и ящики с товаром;
а привози, пожалуйста, Гомера
в прекрасном сумасшедшем переплёте,
и маленькие – горсточка – железки,
серебряные – золото – звеняшки,
руками сделанные золотинки,
браслеты, серьги, пряжечки, пластинки...
У! Столько лет прошло...
Аполлодор в могиле.
Аполлодора призрак, прилети!
Плангонин череп, одевайся юной плотью.
Планго, взмахни смеющимся подолом...
Приветствуйте царицу Клеопатру!
Приветствуйте её в Александрии!
Здесь удалы́ми женскими ногами
Она одна взошла на царский путь.
Здесь золото и дорогие камни
Одели жирную тугую грудь.
Вошла одна суровая мораль
И принесла отчаянье и голод.
Она вошла, она сказала: "Город!
Тебя мне жаль. И мне тебя не жаль..."
Восток ликует яхонтовый – золото – любовь...
Сейчас для вас в моём театре
Пройдёт кино о Клеопатре.
Оно пройдёт куда-то вдаль,
Сверкая мощными шелками.
И золотыми уголками
Расставится в груди печаль
И радость,
потому что мы
Умеем танцевать не хуже,
И ночью тосковать о муже,
И пировать среди чумы!..
Она сегодня опустила край молитвенной повязки белой
на лоб, на брови,
и она творит последний свой отчаянный намаз...
Войска, войска...
естественно, тоска...
Она была тиранка и поганка.
И потому –
уже почти необозрим –
Ей на вершине молодого танка
Привозит злую справедливость Рим!..
Рим приказал рифмованно и чётко,
чтобы она собою не была!
Но как же ей совсем не быть собою?!.
Она стоит, как разукрашенная ёлка,
разубранная тонкими шарами;
но почему-то яркий летний день,
и никакой зимы уже не будет!
А только яркий летний-летний день,
когда уже тоскливо пахнет гарью,
когда горячий дым летит к обрыву,
последний воздух набухает в грудь,
и хочется скорее умереть,
пока ещё возможно умереть свободной...
И вот уже от плача плечи жирные дрожат.
И ноздри, всхлипывая, дышат едкой пылью.
Она в гробнице спряталась.
И римские солдаты сторожат
Высокий склеп,
чтобы александрийцы не убили
свою царицу бывшую...
Уже втоптали в пыль её портреты
Уже разбили статуи...
Тебе –
моя любовь – моя Александрия
мой брат Египет – погребальный воздух
многооконных башен и садов...
А вы сказали: "Марк Антоний". Это кто?
Конечно, я прощусь. Конечно, попрощаюсь.
В живот оно смертельное ранение.
Конечно, я скажу ему любимые слова,
конечно, все слова, какие следует проговорить,
Я все слова проговорю такие...
Или нет?..
Зачем ты мне, обрюзгший Тимофеев?
Не надо.
Видеть не хочу.
Губитель кораблей.
Пылинка с мостовой из Брухиона,
морские капельки на ка́мнях гепастады –
в сто тысяч раз дороже мне, чем ты,
чем тысячи таких, как ты...
Она
влезает, задыхаясь, по ступенькам вверх...
Играют в кости римские солдаты далеко внизу,
храня её небрежно от её людей.
Она стояла на высокой кровле,
слёзы
теклись отчаянно из мокрых глаз...
А почему, зачем нельзя быть снова молодой
в балканском городе,
на греческой земле Александрии?!
Зачем не может статься этот мир,
богов красивых многих, статуй пёстрых
с глазами из красивого стекла?!
Зачем не может статься этот мир,
где все танцуют на огромной свадьбе
гетайров Александра с жёнами Востока?!..
Внизу горит её библиотека,
внизу кричит её Александрия,
упавшая в пыли навстречу Риму...
Внизу волнуется такое море...
оно как будто снова Понт Эвксинский!
И снова можно вместе с Александром
пуститься завоёвывать Китай,
а может, Индию,
и прочее ещё,
пусть боги знают, что ещё возможно
завоевать
оружьем и людьми...
Великий адмирал Неарх кладёт ладони
на рулевое колесо,
и чёрные глаза
глядят улыбкой взора из-под краба золотого на фуражке белой...
Где Цезарь? Он не должен умирать.
Ещё вчера он говорил...
А что
он говорил?..
Так хочется не уходиться!
Остаться, статься, быться, биться!
Не умереть, не умирать!..
Так хочется совсем не уходиться!
Так хочется всё время статься, быться!..
Я знаю, верные мои рабыни,
старушка-няня, иудейка Ирас
такая деликатная,
и Гера,
дикарка страстная с одной серьгою в ухе,
себя девичества лишившая горячим пальцем,
пленённая в гиперборейских страшных землях,
красивая в своей звериной шкуре,
с ножом на поясе холстинкового платья,
они – мои родные!
И они безмолвно соберут
всё то, что от меня оставят люди
моей Александрии!
А потом обмоют и оденут
заботно
в погребальной камере,
вон там...
Пусть город подползает, как змея, ко мне!..
Извилистые улицы глухие
Змеятся распалёнными людьми.
Убей меня, моя Александрия!
Иди ко мне. И жизнь мою возьми...
Спектакль закончен смертью.
Ложи блещут.
Партер и кресла – всё уже кипит.
В райке нетерпеливо плещут Саша, Костя, Миша, Ваня,
на деревянные сиденья взобрались ногами,
обутыми в красивые ботинки;
стоят и аплодируют в ладони...
А публика показывает пальцем,
с ужасным воплем:
– Посмотрите, это автор! Вот уродка!
Такая у неё ужасная походка!..
Совсем и нет! Я очень хороша!
Я очень хороша,
как всё, что вечно,
хотя в определенном смысле – ой! – кромешно,
хотя отчаянно придумано, конешно,
хотя немножечко ужасно бессердечно...
Но так беспечно!
Так красиво,
радостно
и человечно –
Легенда,
Живопись,
Тоска,
Душа...
4 comments or Leave a comment
234a57a66ad3ХАЙРЕДДИН БАРБАРОССА
МОРЕПЛАВАТЕЛЬ ХАЙРЕДДИН БАРБАРОССА
Leave a comment