jaschil_14hane (jaschil_14hane) wrote,
jaschil_14hane
jaschil_14hane

Categories:

ТУРЕЦКИЙ ДЕНЬ! МОЯ СТАТЬЯ!

Остров, №23, июнь 2005
Фаина Гримберг
ХАРАМ

* * *
Я в Турцию хочу
а самолеты каждый день уплывают в Истанбул
Я в Турцию хочу
а пароходы каждый день улетают в Анкару
А я в Турцию хочу
* * *
... «Харам»... – арабское слово, означающее нечто священное, тайное. Таким тайным и священным являлся для мусульманина его дом; гнездо, в котором происходит, творится святая святых человека – частная жизнь! В традиционной исламской культуре частная жизнь – предмет, скрытый покровом таинственности. Для верующего христианина частная жизнь – тварное, низменное, что следует терпеть, когда нет сил предаться всем своим существом духовному бытию... Но как мучительно притягателен для европейца ислам, так мучительно и сладостно притяжение таинств харама!.. «Гарем» – как много в этих звуках для сердца европейского слилось!..
Европейская (и русская в том числе!) культура открыто прокламирует в качестве идеала и гетеро- и гомосексуальных отношений дружную пару. Это, что называется, официальный идеал. Но в пространстве запредельного, таинственного, сладостно и мучительно прекрасного счастья европеец видит гарем и только гарем! Здесь, в этом фантастическом мире воображаемого европейским сознанием гарема царит герой Феллини в окружении покорных ему исполнительниц всех возможных женских жизненных ролей; здесь впадают в экстаз Байрон, Пушкин, Энгр, Брюллов... Любопытно, что для европейского художника женщина гарема, та самая, «большая одалиска», или «маленькая купальщица», всегда обнажена или полуобнажена, всегда лежит на спине или полулежит, оборотившись к зрителю. Она доступна не потому, что она продажна, а потому что она – частица некой системы, где жизнь женщины и состоит в доступности и покорности мужчине, её повелителю!..
Надо, впрочем, отметить, что устройство и быт реальных арабских, персидских и османских гаремов были знакомы европейцам крайне дурно. Скупые наблюдения придворных врачей, преимущественно евреев, выходцев из Испании, а также итальянцев и французов; фрагментарные записки любознательных дам, таких, как Джулия Пардо, супруга английского посланника в Истанбуле ХVIII в. Мэри Монтегю Уортли, Анна Леоноуэнс, воспитательница маленьких принцев и принцесс при дворе короля Сиама в начале второй половины ХIХ в., госпожа Дрансе, наблюдавшая повседневную жизнь семьи Шамиля... Вот, пожалуй, и все!.. Но чем меньше реальных сведений, тем ярче распускается яркий цветок мифотворчества!..
И самое, пожалуй, любопытное то, что о фантастическом гаремном бытии грезят не только европейские мужчины, но и... женщины... Почему? Да ведь гарем – то самое, желанное место, где женщины большую часть времени проводят, что называется, в своем кругу, в кругу своих, женских праздников, обычаев, традиций, обрядов, в кругу своей женской культуры! Здесь они занимаются рукоделием и музыкой, играют в спортивные игры, пишут стихи. Для европейской женщины фантастический гарем её грёз – место, где она свободна от роли, которую интенсивно навязывают ей европейская культура и цивилизация, от роли своего рода охотницы на дичь, именуемую: «мужчины»! Мужчина в фантастическом гареме грёз – один, султан, повелитель, божество, не так уж часто снисходящее до общества своих подданных, то есть женщин. Все подчинены, подвластны ему, единственному, и поэтому все свободны, все объединены узами сладкой дружбы. Гарем – женское содружество... Но для мужского сознания женщина – подруга женщины, женщина – возлюбленная женщины – явления нелепые, едва ли не аномальные. Так, в смешном и глупом романе Павло Загребельного «Роксолана» османский гарем представлен в отталкивающем виде царства зловещих интриг; сама мысль о возможности женского дружеского общения представляется автору абсурдной! Мужская цивилизация диктует свои условия: если женщина любит женщину, пусть одна из них изображает мужчину, пусть носит мужской костюм, мужскую прическу... женщины, как правило, подчиняются подобным правилам игры; так, в девичьих сообществах в Средней Азии выделяются девушки, одетые почти по-мужски, – сатанг; многие турецкие народные девичьи игры включают в себя элемент переодевания в мужской костюм, а также карикатурную имитацию полового акта между мужчиной и женщиной; в этих играх роль «мужчины» комическая; он спасается от «женщин» бегством, его пытаются столкнуть с осла и т.д.
Европеянка мечтает о гареме, где рожают без боли, где женская дружба серьёзна и прекрасна, где женская культура не считается чем-то низшим в сравнении с мужской культурой, и, конечно же, фантастический гарем – это цветущие сады лесбийской любви... В начале ХIХ в. художник Меллинг создает альбом гравюр «Виды Истанбула и Босфора». На одной из гравюр, изображающей гарем, каким Меллинг его себе представляет, нарисованы, разумеется, среди множества женских фигурок и две слившиеся в нежном объятии. В рамках реальной исламской культуры мужское отношение к женской любви, то есть к любви лесбийской, представляло собой некую смесь презрения и... терпимости! Живший в первой половине ХIХ в. османский литератор Фазиль-бей написал две книги эссе: «Книга о женщинах» и «Книга о красивых мужчинах». Сам он, конечно же, предпочитал именно красивых и молодых мужчин! Но о женщинах-лесбиянках писал так: «... предающиеся этой противоестественной страсти обычно очень привлекательны и даже совершенно очаровательны. Многие из них принадлежат к самым высшим слоям нашего современного общества...»
Средоточием, своего рода цветником «лесбийских возможностей», о котором грезит европейская женщина, является, естественно, турецкая баня! Здесь нет мужчин, здесь царит культ женского нагого тела, тщательного и нежнейшего ухода за этим телом. Женская турецкая баня – мечта европейской женщины и некий рай, который никогда не реализуется для мужчины! Мужчина понимает, что турецкая женская баня – пространство, где женщина фактически имеет право... любить… женщину!.. Впрочем, дадим слово мужчинам!..
Луиджи Бассано да Зара, итальянец, служивший при султанском дворе в середине XVI в.: «... по большей части женщины ходят в бани компаниями по двадцать человек в каждой и помогают друг другу мыться – соседка моется с соседкой, а сестра – с сестрой. Однако всем известно, что в результате таких непринужденных прикосновений друг к другу женщины возгараются страстью. И часто можно видеть, как одна женщина совокупляется с другой... И мне известны случаи, когда гречанки или турчанки, увидев красивую молодую девушку, ищут возможности помыться с ней в бане, чтобы видеть её обнаженной и прикасаться к ней...»
Итальянскому мемуаристу вторит спустя... триста лет сербскохорватский прозаик Стеван Сремац в повести «Зона Замфирска»: «...Только тогда разглядела я Зону. И тут-то увидела её тонкий стан, буйные косы, белые крепкие груди, точно две пиалы, а уж стыдлива-то как! Хо-хо-хо! – воскликнула Дока, и, развалившись этак небрежно, закурила цигарку, отхлебнула из рюмки и продолжала. – Даже досада взяла. «Эх, бедняжка Дока, думаю, горькая твоя судьбинушка!.. Почему ты не парень, чтоб её просватать или выкрасть у отца?!» Вот какая красавица!.. Пошли со мной в баню, – налетает на Евду Дока, – вот уж полюбуешься, поглядишь на настоящую девичью красу!.. Да что там! В серале у паши среди трёх дюжин самых распрекрасных грузинок и турчанок таких не увидишь... поглядишь, полюбуешься на Зону... И хоть ты не мужчина...»
Своему соотечественнику вторит, в свою очередь, Борисав Станкович, прозаик, чьё творчество пришлось на конец ХIХ – двадцатые годы XX века, в романе «Нечистая кровь». И этот балканец тоскует по миру прекрасной ориентальной чувственности, фактически признавая право женщин на их женскую жизнь, не зависящую от мужского мира: «... женщины и девушки почувствовали себя совсем непринуждённо... они пели в каком-то экстазе. Бани гудели... Предводительствовала всеми всё та же высокая девушка. Стоя посредине тершены с тазом над головой, она самозабвенно пела. Голос её звучал сильно и страстно... Неожиданно в исступлении страсти она бросила таз, который подскочил и покатился с громким звоном... Взаимное вытирание вызвало новые шутки, вновь поднялась возня. Помещение наполнилось ароматом чистых, вымытых, страстных тел. Время от времени дверь из мыльни открывалась и оттуда с шумом вырывалась сильная струя пара и зноя, явственно напоминая вздох, словно это мраморные плиты сожалели о прекрасных телах, недавно их покинувших...»
До нас дошли сведения и о вполне реальной гаремной истории лесбийской любви. В конце ХV в. иудеи и мусульмане были изгнаны из Испании, многие из них нашли новое отечество в Османской империи, выдающемся исламском государстве Балканского полуострова и Малой Азии, основными их занятиями были изготовление оружия, ювелирное дело, ткачество. Греческие и иудейские женщины были вхожи в гаремы, продавали там ткани, косметику, украшения. Таким образом и произошла встреча султанши Сафие, одной из жен Мурада III, с молодой красавицей, иудейкой Эсперансой Мальки. Сафие происходила откуда-то с территорий нынешней Албании; как и все гаремные женщины, она не была знатного происхождения, в гареме традиционно ценили не родовитость, но красоту и ум. Долгое время Сафие единолично пользовалась расположением султана, она стала матерью его сына, Мехмеда. Но затем правитель предпочёл ей более молодых женщин. Чувствуя себя одинокой, брошенной, Сафие страстно увлекается Эсперансой. Молодая красавица была замужем, имела двоих сыновей, но уже ничто не может помешать вспыхнувшему чувству. Сафие и Эсперанса неразлучны. Взаимная любовь делает их сильными, пробуждает способности. Они активно занимаются политикой, как внутренней, так и внешней. Секретарь британского посольства Пол Рэйкот с возмущением пишет о «дерзких женщинах», не скрывающих своего союза. Эти отношения продолжались около двадцати лет. Но в 1600 г. Эсперанса была убита заговорщиками. Молодой султан Мехмед III сослал свою мать Сафие в Старый дворец, где традиционно прозябали опальные женщины гарема. Вскоре Сафие умерла...
Архив дворца Топкапы хранит много женских тайн, свидетельств нежных женских дружб и роковых лесбийских страстей, отраженных в письмах и стихах...



ПОДРУГЕ

Когда-нибудь,
очень давно,
я приеду в твой турецкий город,
и тогда
Будет зима,
и будет из труб идти,
как в сказках северных – вот странно! –
тонкий дым.
И этот город покажется мне лучше, чем все другие города;
Покажется небольшим, и тихим, и спокойным,
и почти пустым...
И тебе я тогда смогу помочь...
И постель чистую мы на деревянную кровать положим...
А, может быть, это потому что зима и ночь,
Город мне кажется на твою комнату похожим...
Как возвращение в самое тихое в детстве, –
всё вокруг...
В красном шёлке простеганном – пуховое одеяло.
Старый шкаф с резными дверцами,
а мне бы хотелось посмотреть сундук.
О таких разрисованных сундуках я читала...
Я буду говорить с тобой ночью и днем.
И ты о чём-то другом будешь говорить,
и мы приляжем с тобой на одну подушку...
И маленькая лампа засветится расплывчатым огнём...
И обе мы будем всё понимать,
и пожалеем друг дружку...
Ты меня утешишь во всех потерях моих,
Ты меня приласкаешь за каждую мою в жизни неудачу...
Мы попьем кофе и повернём чашечки,
и погадаем на них...
Я почувствую лёгкость в душе,
и заплачу...
Ты почти прижмёшься шепчущими губами к мокрому лицу моему.
Я отведу волосы от уха и быстро улыбнусь щекотке случайной…
Твоим радостям я порадуюсь, о твоих горестях я не скажу никому.
Я только успокою тебя, а все твоё останется твоей тайной...
Судьба разлучила меня с тобой,
развела по самым далёким странам.
Но мы вылечим себя,
потому что научимся прикасаться к своим ранам,
всё терпя...
А твоя детская фотография прислонилась к зеркалу на столе.
Ты смотришь с неё круглощёкая, глазастая, смотришь
с каким-то злым смешком.
По-тюркски открыто-напористо и энергически-пылко.
И волосы ярко-чёрные, туго завязанные шнурком.
Летят на плечики твои
с твоего тонкого плоского затылка...
И вот бабушкино кольце с тремя скрещенными камешками –
перстень, как будто добытый у крестоносных северных фей;
Такой огонёк драгоценный волшебный высвечивается из серединки...
А вот и ещё,
то, что осталось от бабушки твоей, –
Хрустальные пуговицы и кружевные косынки...
А это братья твоего деда.
Один другого тоньше, стройнее, выше...
И какая-то неведомая нам и благородная отвага.
Они погибли в четырнадцатом году
в сражении при Сарыкамыше...
Поблёкла, потемнела
плотная фотографическая бумага...
Мундир торжественно застегнут и тёмен и строг.
И к этой стройности пришёлся бы лёгкий конь
с таким парадно приподнятым копытом...
Сохранность бликов остроносых лакированных сапог...
И надпись по-старотурецки на уголке глянцевитом...
И вот он, этот юноша,
этот стройный и тонкий человек...
Вот он сидит,
а другой стоит рядом, и ладонь положил ему на плечо...
И только глаза их сияют из-под этих тяжких век
По-прежнему утонченно и нежно и горячо...
И я хочу, чтоб никогда мне этого из памяти не стереть...
Не объясняй... молчи...
Пожалуйста!.. Не надо...
И долго, долго буду я на них смотреть,
От их красивых лиц не отрывая взгляда...
Ведь это ощущение печальной чистоты,
И детские щёки,
и выпуклые губы тоже.
И эти милые глаза,
и тонкие черты, –
Всё на тебя – какая ты сейчас –
всё на тебя похоже...
И будет снег идти,
нестрашный, тихий.
И темно.
И вновь перед собою небо раскрывая,
Толкну обеими ладонями
холодное стеклянное окно...
И снежинка – рука Фатьмы –
шестипалая почему-то –
опустится вдруг на мои пальцы,
прозрачная и живая.

(сентябрь, 2004 г.)
Subscribe

  • СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

    Фаина Гримберг (Гаврилина) ЗОНТИК (Из книги «Неаполитанский танец или Хроника матери. И еще стихи») Мы ехали на метро в Ясенево в гости к Соне…

  • ЖЕНСКАЯ КРАСОТА

    КАТАЛИНА-МИКАЭЛА, ОДНА ИЗ ДОЧЕРЕЙ ФИЛИППА ВТОРОГО. ПОРТРЕТ РАБОТЫ ХУДОЖНИЦЫ СОФОНИСБЫ АНГИССОЛЫ

  • моя виртуальная бесплатная столовая

    СЕГОДНЯ ПОЛНЫЙ ОБЕД! НАЧИНАЕТЕ С СЕЛЕДКИ, ЗАБОТЛИВО ПРИГОТОВЛЕННОЙ ЕЛЕНОЙ ШУМАКОВОЙ ТЕПЕРЬ ГОРОХОВЫЙ СУП. НА ВТОРОЕ СТАРИННЫЙ ГОЛЛАНДСКИЙ…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments