БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

моя виртуальная бесплатная столовая

СЕГОДНЯ ПОЛНЫЙ ОБЕД!
НАЧИНАЕТЕ С СЕЛЕДКИ, ЗАБОТЛИВО ПРИГОТОВЛЕННОЙ ЕЛЕНОЙ ШУМАКОВОЙ
лена шумакова
ТЕПЕРЬ ГОРОХОВЫЙ СУП.
Н   ВЕЗИ  ГОРОХОВЫЙ СУП ЭТО

НА ВТОРОЕ СТАРИННЫЙ ГОЛЛАНДСКИЙ СЫТНЫЙ ПИРОГ С ИНДЕЙКОЙ, ЯГОДАМИ И ЛИМОНОМ.
828x620ГОЛЛАНДИЯ ПИРОГ С ИНДЕЙКОЙ ЯГОДАМИ ЛИМОНОМ
И ПОСЛЕОБЕДЕННЫЙ ГРЕЧЕСКИЙ КОФЕ ОТ ДИМИТРИСА АПАЗИДИСА.
1180308АПАЗИДИС ДИМИТРИС ГРЕЧЕСКИЙ КОФЕ
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ ЕНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "КЛЕОПАТРА"

7612_1_normal2299631000872871 * *

Важным человеком в жизни Маргариты всегда, всю жизнь, оставалась Хармиана. Она была по происхождению своему армянка. Её, когда она была совсем малое дитя, похитили разбойники и продали другим разбойникам. А потом её по морю привезли в Александрию. Она была красивая девочка тогда, её купили во дворец. Как она жила до того, как её назначили главной няней царевны Клеопатры-Маргариты, Маргарита не знала и почему-то никогда не спрашивала. Хармиана помнила, что в детстве раннем её звали Хаяной. А Маргарита сначала запомнила Хармиану-Хаяну молодой и красивой. Но никто уже никогда не называл Хармиану: «Хаяна». Лицо у неё было интересное, с округлыми щеками и крупным, с горбинкой, носом, глаза большие, брови густые, чёрная чёлка. Выражение этого лица было такое чудное, вдруг жёсткое и горделивое, с нахмуренными бровями, такое могло быть, наверное, у молодого воина... У какого молодого воина? Почему Клеопатра так подумала? Она воинов видела только издали, а вблизи — только стражников... Разве что Деметрий в одной из комнат в своих покоях изобразил молодого красивого воина. Он сказал, что это великий Александр... Однажды Хармиана ударила наотмашь рабыню, которая вздумала пугать маленькую Маргариту страшной Ламией:

— Спи, царевна, не то страшная Ламия-людоедка придёт и съест тебя!..

Маргарита заревела, сильно испугавшись. Тогда Хармиана вбежала в спальню, отчего-то сразу догадалась, что рабыня пугала девочку, и вот тогда-то ударила рабыню. Хармиана никогда не пугала свою воспитанницу, хотя порою досаждала ей нравоучениями нудноватыми.

Потом, когда Маргарита была уже большой девочкой, Хармиана говаривала, будто отец её, Хармианы, был знатным армянским вельможей при дворе царя Тиграна. На шее, на толстом плетёном шнурке шёлковом, уходящем в ложбинку между смуглых крепких грудей, Хармиана носила монетку с просверлённым отверстием. Несколько раз она показывала эту монетку Маргарите. В первый раз девочка спросила, взглянув на изображение на монете:

— Это и есть твой отец?

Хармиана отвечала, что это царь Тигран. Но потом Маргарита, всякий раз, когда видела монету, спрашивала нарочно: «Так это и есть твой отец?» И Хармиана отвечала ворчливо, но покорно, что нет, это не отец, а царь армянский Тигран.

Царь был безбородый, на голове тиара, похож был на Хармиану.

— Все армяне похожи друг на друга? — спрашивала Маргарита, поддразнивая нарочно свою воспитательницу.

— Армяне красивее сирийцев и иудеев! — отвечала убеждённо Хармиана. — Мало нас и мы и вправду похожи друг на друга...

— Твой отец был тоже безбородый?

Хармиана слышала в голосе девочки озорство, несколько даже и с оттенками жестокости и издёвки. Но она-то знала, что Маргарита на самом деле вовсе не жестока...

— Нет, у моего отца были пышные красивые усы. Волосы он завивал в крупные кудри, смотрел, как орёл, благородно и смело. Одевался в одежду из плотного шелка, застёгнутую на пуговицы. Я была совсем маленькая, но я хорошо помню отца и других родичей, моих дядьёв, наверное; помню завитые бороды душистые, помню, как они ходили осанисто...

Хармиана говорила серьёзно. Лицо девочки также принимало серьёзное выражение:

— А мать ты помнишь? А братьев, сестёр?..

— У матери на голове, на чёрных волосах было длинное жёлтое покрывало, яркое, праздничное... — Кажется, голос Хармианы дрогнул. Или Маргарите почудилось... — Мать кормила меня из своей руки какими-то чёрными сладкими ягодами. Она улыбалась мне. Я помню, как она вкладывала в мой рот сладкие эти ягоды. Тогда мой язык невольно касался её пальцев. Пальцы её были нежные, как у женщины знатной, и чуть-чуть солоноватые. Потом я нечаянно лизнула одно из её колец, это было золотое кольцо... Я даже и помню, где мы жили в одном большом доме... — Хармиана будто увлеклась и будто говорила и не с Маргаритой, а сама себе рассказывала... — Это было в Артаксатах[12], в большом городе, в царской столице, на реке Араке... Тогда началась война, Рим напал на наше царство... Что говорить о моих братьях и сёстрах? Я полагаю, были у меня братья и сёстры!.. Помню, мы бежали, быстро шли по тропинке узкой в горах... Мать несла меня на руках... Помню и других детей, старше меня; это, должно быть, и были мои братья и сёстры... Потом я лежала без сна на одной большой кошме, у потухшего костра... Кажется, все спали. Рука матери обнимала меня... Потом — крики истошные, вопли женские и детские... Это разбойники подкарауливали беглецов из царской столицы и нападали на беззащитных женщин и детей. Тогда-то и похитили меня... А кому было защитить нас? Наши отцы пали в битве...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

(no subject)

МОЯ КНИГА В ИНТЕРНЕТ-МАГАЗИНЕ ОЗОН:
ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА).
"НЕАПОЛИТАНСКИЙ ТАНЕЦ, ИЛИ ХРОНИКА МАТЕРИ. И ЕЩЕ СТИХИ."
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА)
СТИХОТВОРЕНИЕ ИЗ КНИГИ "НЕАПОЛИТАНСКИЙ ТАНЕЦ, ИЛИ ХРОНИКА МАТЕРИ. И ЕЩЕ СТИХИ".

СОНИН ОТЕЦ

Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться
Cегодня в комнате большая-пребольшая тишина
В сердитом загрунтованном холсте взлетают листья ..
Гуляют и танцуют кисточки и кисти.
Такой осенний свет, как будто бы весна.
Ты поглощен своим серьезным делом,
Ты не упустишь солнечного дня.
А на стене тобой скопированный врубелевский Демон
Сидит полунагой и смотрит на меня.
Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться

Он сколачивает подрамники
В выходной у скамьи за домом,
То легонько плашки подравнивает,
То стучит молотком знакомым.

В толстом свитере он не ежится
Ну и мне рядом с ним тепло.
Дочка Сонечка строит рожицы,
Носик сплющивает о стекло.

И поверьте, это не поза –
Просто вместе идем домой,
Просто вдруг нарисована роза
У него на холсте зимой.

Режу свеклу соломкой мелкой –
На клеенке – рябь красноты.
Сохнет холст над зажженной горелкой
Двухконфорочной нашей плиты


Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться…

На дачу, в электричке, спозаранку.
С собой – корзину и для ягод банку.
Ну, наконец-то выбраться ты смог!
И звонкий детский голос: «Мама, стог!»
И фантик станиолевый блестящий,
И шоколадка, и снованье детских рук
Лес мимо окон – зеленью и чащей.
И снова – «Мама, стог!» и «Мама, луг!»
Твоих рисунков будущих детали –
И лес, и луг, и небо в облаках.
И спящая на твоих руках
наша маленькая усталая девочка.
Смущенно улыбаемся друг другу,
Дороге, нашей дочке, лесу, лугу,
Звучанию внезапной тишины.
Мы ими так легко защищены!

Он любил писать средневековые сказочные города
Европы далекой
Он сам их придумывал –
острые крыши,
улочки и башни…
Он так и остался одиноким
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

отрывок из книги фаины гримберг (ГАВРИЛИНОЙ) "друг филострат, или история одного рода русского".

Андрей ужаснулся ощущению смерти, своей смерти, столь близкой и совершенно им нежданной. Но тотчас же природ¬ная сметливость вкупе с таким четким и ясным ощущением собственного тела, его членов и особенностей, напомнили мальчик^' о свободности его рук и ног для действий сильных и решительных. Андрей без жалости, естественно, без даже и малейшей мысли о жалости, принялся пинать, ловчась, воз¬можную свою убийцу. Он схитрился ухватить ее за шею, ху¬дую и тонкую. Чувство радости освобождения, радости вза¬хлеб охватило все его существо, когда пальцы ее на его шее ослабли. Довершая свое освобождение, он с силой юношес¬кой оттолкнул от себя старую мучительницу. Раздались дроб¬ные звуки падения. Старуха упала на пол, ударившись голо¬вой; тонкая ниточка крови, нарастая, покатилась из уголка скосившегося рта; странная блаженная улыбка явилась на гу¬бах тонких и почти бесцветных; глаза были закрыты...
Разумеется, Раиса Ивановна Андрея не узнала. Она его ни¬когда не видела и никакое чутье в се давным-давно крепко ус¬нувшем уме не пробудилось. Она осознала лишь, что перед ней явилось молодое мужское существо. Не то чтобы она осо¬знанно приняла его за юного Прокофия и ощутила и себя дев¬чонкой. Все действия ее были бессознательны. Можно ска¬зать, что некая интуиция призывала ее сделать нечто в отно¬шении к этому юному мужскому существу, прикоснуться, ух¬ватить. Она вовсе не намеревалась душить его... Явственные телесные ощущения удара от падения и истечения крови дей¬ствительно позволили ей на какое-то мгновение ощутить се¬бя девчонкой, той самой, которую мальчишка Прокофий вдруг, резко принудил сделаться женщиной... Молниеносное озарение разума пронзило мозг дряхлой старухи. Она еще ус¬пела удивиться тому, что вновь превратилась в девочку, да, это смерть? А ведь О смерти вроде бы иное сказывали... Ста¬ло быть, врали... Она еще успела улыбнуться своему превра¬щению И умерла С улыбкой на дряхлых устах...
Однако Андрею не было времени удивляться, дивиться этой странной улыбке. Было больно шее, но не было време¬ни потереть. От этого внезапного костяного падения стару¬хи опрокинулись свечи в подсвечниках. И теперь огонь,
сильный и яркий, разносился, разрастался, вздымая алые пе¬реливчатые гребешки в строении ветхом.
Это происходило как бы мгновенно. Это был пожар. Дей¬ствуя совершенно по наитию, Андрей кинулся бежать, пере¬метнулся через перильца лестницы, рванулся к мужику, спя¬щему караульщику, затряс его, замолотил кулаками, крича во весь голос:
- Пожар!.. Пожар!...
- Пожар! - оглашенно подхватил мужик, вскакивая одним махом. Он оттолкнул Андрея и первым выскочил наружу. Ан¬дрей прыгнул за ним. Уже началась обычная пожарная сума¬тоха, озаряемая жарким пламенем. Андрей, не думая, бежал, летел, что есть духу, прочь, прочь, К лесу. От леса - внезап¬но - резко - вбок - по накатанной снежной дороге..,
Наконец он остановился. Сообразил, несмотря на темно¬ту, что добежал до сарлейской рощи. Теперь он понимал, что совершил побег. Он внезапно понял также, что причиной его побегу не только все то, что ему внезапно же случилось натворить, и даже, в сущности, и не столько оно явилось при¬чиной, сколько уже давно, пожалуй, хотя и неприметно креп¬нувшее в его душе большое желание этот побег наконец-то со¬вершить и тем самым совершенно переменить свою жизнь.
Он наконец-то получил возможность потереть шею, все еще болевшую. После быстрого и долгого бега ему не было холодно, хотя одет он был легко. Ветхий холодный зипун и ветхие же сапожки, валяные из козьей шерсти, не могли его особенно согревать. Кроме того он был гологлавый. без шап¬ки, которую потерял в «старом доме». Отсутствие рукавиц то¬же не могло согревать. Он немного приустал и пошел медлен¬нее, а потому и сделалось холоднее. Он обошел Сарлеи, уже совсем рассвело и он почувствовал голод...
Oн, в сущности, не так хорошо знал большую жизнь, дале¬кую от малой жизни, которую он проводил до сих пор. Баяли о сарлейском одном беглеце, бежавшем из солдат и прятав¬шемся в известной роще. Он просил хлебца у девок-ягодниц. Они его и выдали. Управляющий нарядил в рощу мужиков и его скоро поймали... Конечную цель своего бегства мальчик также смутно представлял себе. Кажется, надо было стрс- миться куда-то в далекие степи или же за пределы Российско¬го государства... Наконец он ослаб и присел под деревом, привалившись к стволу. Это могло совсем худо кончиться . если бы не то самое отчаянное желание, жажда жить, ко¬торая подняла его на ноги и заставила передвигаться вперед, хотя и с большим трудом. На счастье свое встретил он сарлейского мужика-мордвина в чапане на дровнях, поделивше¬гося с ним ломтем ржаной лепешки, жестким и захолодев¬шим, но все же хлебом. Андрей к тому времени сильно про¬мерз и едва мог говорить. Мужик живо смекнул, что видит бег¬леца. Андрей в отчаянии просился, чтоб довезли до села, в избу - погреться. Но мужик не мог сделать ему даже этого одолжения из страха перед возможным доношением управля¬ющему. Он только посоветовал Андрею добраться до имения князя Грузинского. Проситься на дровни было бессмыслен но, от медленного их движения Андрей вконец заколел бы. А так бежать было недалеко, то есть версты четыре, значит, где-то километров около пяти на современный наш пересчет...
Андрей нашел силы добежать, постучался в окраинную из¬бу, и только тут лишился чувств.
Неделю он провалялся больной на печи в людской избе. Затем еще неделю отъедался хлебом и щами, разок даже с убо¬иной. Затем его нарядили на работу - постройку дома камен¬ного.
Князь Георгий Грузинский приходился, кажется, потом¬ком или родичем имеретинскому царю Арчилу, выехавшему В Россию в конце XVII столетия. Арчилу были подарены и за¬крепощены терюхане - нижегородская мордва; по указу Фе¬дора Алексеевича в конце самом его царствования. Но, впро¬чем, я не знаю в точности, действительно ли род киязей Гру¬зинских прямо относится к Арчилу...
В имении князя Грузинского принимали беглых. Это, ра¬зумеется, полагалось противозаконным, однако же окрест¬ные помещики не рисковали действовать против важного аристократа, живавшего в своем имении лишь наездами. Приемка беглых обеспечивала, разумеется, даровую рабочую силу для мельниц и винокуренного завода, действовавших в имении. Но был и риск, поскольку сдерживать людей отчаян-
ньгх и отчаявшихся возможно было сильными наказаниями и угрозой выдачи. Но все равно они могли решиться на край¬ность, на поджог, например, или на убийство управляющего. В этом имении Андрей провел четыре года на тяжелых ра¬ботах. Он сделался взрослым и сильным юношей, несмотря на дурное пропитание и побои наказательные. Три раза Анд¬рей пытался бежать, но его ловили и так охаживали батога¬ми, что едва не покалечили вовсе. Впрочем, его и ценили, он был сильный и толковый работник. В обиду он себя не давал, и сотоварищи его, которые были все его гораздо старше, по¬кровительствовали ему и уважали. Здесь, в кругу сотовари¬щей, прокололи ему правое ухо (тогда было в обычае колоть правое) и вдели оловянную серьгу. У него обнаружился хоро¬ший теноровый голос, протяжный и звонкий. Просили его петь, особенно когда он затягивал свои любимые, которые певал и впоследствии:
Зее-озды с неба упада-ают, Ви-шри по земли-и бушуют. Змеи огненны стремятся.
И другую:
На-а людску-ую злу-ую гибель...
Во-олга, ты Iio-олга матушка!
Широко Ro-олга разлива-алася,
Со крутыми-ибер ега-ами поравнялася,
Понмшала вел го-оры, до-алы.
Все сады зеленые.
О-астайался один зелен сад,
Што-о во-а том са-аду част рахитов куст;
По-од кустиком беда лежит.
Беда лежит - тело-о белое,
Тело-о белое молодецкое:
Резвы ноженьки вдоль дорожжъки-и.
Белы ручеиьки-и на белой груде,
Соплеч, голо-овушка сокатиласа-а...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)
ВАНТР ДЕ ПАРИ
(Из цикла "Западный миндер")

Эмиль Золя пришел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж;
Вошел, как входят итальянские евреи;
В мохнатых рукавах большие руки грея;
Он так бежал, он так летел -
скорее!..
Скорее! - Он Кустодиев, Шаляпин -
выше крыш!
Он весь прекрасен, лик его ужасен, он прекрасен -
он - Париж...
Вошел, как входят итальянские евреи,
в Париж;
Ломброзо, например:
"Скажите мне,
какие это русские евреи?
Какие-то совсем и не евреи.
В таверны никогда они не ходят,
и ни одной таверны в тех краях
я не нашел.
Они всегда мрачны,
и песен не танцуют - не танцуют,
и танцев не поют и не поют.
В каморках удушающих сидят,
качаясь взад-вперед,
и изучают
Большой Талмуд...
Нет, нет, мои друзья! -
В Италии евреи не такие.
В Италии евреи настоящие!
Они танцуют песни и поют..."
Ломброзо говорил свои слова...
Эмиль Золя вошел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж...
Там, на его пути, стояла демонстрация -
какие-то протухшие и серые художники,
поэты
с плакатами:
"Сохраним национальное отстояние!
Оно – отстой!
Да здравствует отстой старого Пушкина го́рода!
Отстоим его!"
Стояла демонстрация с плакатами -
какие-то пропахшие и серые художники,
поэты.
Эмиль Золя вошел с мороза, раскрасневшийся, в Париж;
случайно демонстрацию смахнул размашистой полою шубы,
не заметив;
И произнес великих дум слова,
которые возможно рассказать слова, -
Послушайте!
Здесь будет новый рынок заложен,
назло соседу пухлому, который
словами хнычет и пищит и хочет:
"В Москву..." -
из этой жахлой Чухломы –
«В Москву...»

Так вот, Москвы не будет! Заиграет мощный рынок!
Здесь мощный рынок встанет головою вверх,
он разлетит безглавой одалиской,
огромно раскидается на всём московском месте,
на месте пошлой, староитальянской
постройки ярко-красного Кремля!
На старом месте встанет новый рынок!
Вперед!..
МужскиЕ буйные умы,
востропаленные умы,
в своем фаллическом законе
Отсель обедать будем мы
Назло надменной тете Соне.
Здесь будет пахнуть кофием, сырами;
И рыбы драгоценными камнями
у гробового входа будут танцевать.
И будут жизнью молодой играть
веселые отчаянно торговцы.
И пусть у гробового входа,
у выхода у дорогого,
узкого такого,
Младая будет жизнь играть.
И добродушная Природа
всех будет кофием поить.
Оковы тяжкие падут,
темницы рухнут.
И свобода!..
Нас пустят всех в прямой эфир.
Всех сразу пригласят на пир,
как сотрапезников.
И даже тетя Соня
нас встретит радужно у выхода у входа;
И братья мячик отдадут...
И вот он, рынок, -
одалиска он безглавая -
летит.
И вот он, рынок,
разлетел безглавой одалиской.
Ну и что?
Зачем змея свой хвост кусает?
Зачем-то рынок ускользает.
И сло́ва сердцу девы нет.
На улице жара, прекрасная жара;
прекрасная жара в прекрасных переулках,
где обвивают виноград и плющ
такие дворики Востока...
Дивный рынок
огромно высится в жаре летящей -
в Москве Стамбула –
дивный, дивный рынок!
Он стелется летящее пространство
пахучим потным платьем Роксоланы,
парчовой и безглавой одалиской,
мясистой драгоценными камнями.
Накидка бархат
серебристая лисица
витрина
силуэт красавицы безглавой
Летит в пленительном уборе
в Париже пасмурном
в таинственных парижских сумерках


на бал
Сквозь газовое смутное фонарное старинное сиянье...
Приходит Миша.
Александра во дворе
пригнувшись жирно под навесом кухни
котлеты жарит.
И приходит Миша.
- Чудесно, Миша! Как ты поживаешь, друг?
Скажи мне,
женщины, которые на буквы,
когда берут все деньги у мужчин -
до или после?

И Эмиль Золя
очки снимает волосатыми руками
и держит пальцами,
как мотылька - медведь,
над письменным столом
сугробами бумагами романа
До или после?
После или до?..
- Подай мне, Александра, кубок мой,
стакан кувшин мой звонкий узкогорлый
метелей русских петербургский свет...
/Закончено в начале июня 2000 г./.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

отрывок из книги фаины гримберг "друг филострат, или история одного рода русского".

■ ^

Евдокия Егоровна, Дуия, получила домашнее образова¬ние; писала акварелью пейзажи и натюрморты; писала также стихи, которые даже и не пыталась никогда публиковать. Вот, кстати, фрагмент автобиографической справки, напи¬санной ее внучкой, Глафирой Филипповной, поэтессой: «...Родилась в Петербурге. После окончания гимназии служи¬ла на телеграфе. Публикации в журналах: «Жизнь», «Север¬ный вестник», «Цветник»; участница сборников «Поющие ко¬рабли» и «Ковчег зари». Книжка стихов «Сто одна Екатерины Вера». Пристрастность к поэзии - наследство бабушки, писав-шей с юности до старости, но никогда не публиковавшей...»
Стихи Евдокии Егоровны не сохранились, за исключени¬ем единственного отрывка, о котором речь будет ниже. Если по нему судить, она была вполне талантлива и образцами ей служили как Пушкин, так и, вероятно, Каролина Павлова... На шестнадцатом году начали Дуню вывозить. Скромная де-вушка, не отличавшаяся яркой красотой, она тем не менее не протанцевала на балах и одной зимы. Ей, не столько даже и танцевавшей, сколько робевшей бледной блондинке, сделал предложение, то есть предложил руку и сердце князь В. Это была, конечно, блестящая партия. И, надо сказать, Дуня дала свое согласие вполне охотно. Князь был старее ее десятью го¬дами, и вместе они производили впечатление приятной и ес¬тественной пары. Князь отличался зрелым, но и заниматель¬ным умом и привлекательной наружностью. Разумеется, Ду¬ня не испытывала к нему того чувства, называемого любовью, то есть того страстного желания, жажды быть рядом с ним... Более того, наблюдая примеры в свете развития подобного чувства, молодая женщина пришла к выводу об эгоистичнос¬ти и нечистоте того, что именуется традиционно любовью...
Князь В. угадал в своей невесте своеобразие характера и одаренность. Он живо представлял себе, как, одолевая ее ро¬бость, он будет развивать ее способности, сделает ее таким образом своей ученицей и сподвижницей... Но в скором вре¬мени после заключения брака он вполне осознал свою ошиб¬ку. Скромная Дуня уклонилась от роли верной ученицы и бу¬дущей сподвижницы с необыкновенной, в сущности, твердо¬стью. Павел Петрович и сам не понимал, как же это так вы-



шло, что они зажили - каждый - своей жизнью. Ведь между ними не произошло ни одной ссоры. Однако же - он по-прежнему отдавался всей душой своим занятиям; она выезжа¬ла, когда этого требовали светские приличия, но предпочи¬тала оставаться дома, в особняке на Морской - работала по канве в своем кабинете... Но несмотря на то что его надежды не оправдались, Павел Петрович нимало не был раздражен. В этой скромной задумчивости и милой тихости своей жены он прозревал некую тайну ее натуры, что-то здесь таилось, и его занимало - что же?.. И кроме того, он просто-напросто любил Дуню обычной супружеской любовью, от которой мо¬лодая женщина не уклонялась, разумеется... Он скоро понял, что разгадать эту странную тайность натуры молодой женщи¬ны посредством откровенных бесед ему не удастся. Она улы¬балась так скромно, отвечала односложно; слушала его с яв¬ным пониманием, но без интереса. И все это отнюдь не явля¬лось притворством, игрой, по было поведением естествен¬ным, как дыхание... Нет, она не была оскорбительно равнодушна к своему супругу; ее поведение не могло оскор¬бить именно вследствие удивительной естественности...
Их брак длился уже более двух лет, детей они не имели. Заграничное путешествие, казалось, мало развлекало Дуню...
Ее отношения с Андреем Ивановичем Шатиловым разви¬вались от первых тактов первого обмена малозначащими уч¬тивыми репликами до бурных аккордов страстной любви со¬вершенно неожиданно для них обоих. Оба они, в сущности, не ожидали ничего подобного в своей жизни. Впрочем, Анд¬рей Иванович, похожий в этом на своего деда и соименника, встретил радость своей жизни, такую неожиданную, улыбкой веселого восторга. И к этому восторгу легко приобщилась и Дуня... Что, однако, привлекало се в Андрее Ивановиче? Только это не было и не могло быть свойственное иным жен¬ским натурам, зачастую неосознанное желание властвовать посредством оказывания благодеяний, особенно властвовать таким образом над мужчиной. Как показали дальнейшие со¬бытия, Дуне свойственна была самоотверженность, но пер¬спектива власти над больным, умирающим, пусть нежной, пусть любовной, но власти, отвращала ее.

00074qz8