Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "ДОЖДЬ"

Фаина Гримберг (Гаврилина)

ДОЖДЬ

Всё в памяти моей в смятении встревожено летит
как будто птичье перышко одно под ветром
как будто слышу снова
мой отец мне говорит…
Отец мне говорил с улыбкой странною своей:
«Он, Он останется…
Мы умрем, а он останется!»…
Отец мне говорил
и верю до сих пор всегда:
Конечно, Он останется; и это правда всё, всё правда:
Он останется,
я верю:
Он останется,
отца и мой любимый
боготворимый Бог
Лев Николаевич,
конечно, Он останется,
останется
переживет
и тленья убежит.
Его слова останутся в больших и сильных книгах
И будет сердце трепетать и повторять до боли:
Война и Мир…
Но в спальне,
где она сидела столько раз;
где обливной кувшин и умывальный таз…
Она сидит одна
и пальцы сжав до боли
она придумывает мысли поневоле
о Нем…
Теперь я это поняла!..
На целый день ушел
ушел наутро
сказал хорошие слова
сказал наутро
И ушел…
А, может быть, уже и разлюбил…
И прежде не любил…
И целые часы так могут уходить…
И целые часы так можно проводить,
переводить в мучительные мысли:
ушел…
не любит?
любит хоть немножко?
сказал неправду?
правду мне сказал?
сказал, что я красивая
смотрел
смеялся улыбался говорил…
Немножко любит… чуточку…
Лицо в ладни спрятать…
прижать ладони и закрыть глаза…
Теперь я это поняла!..
А тленье
а тленье от каких усилий убежит?
Когда усилия мои…
какие?
И для чего они?..
Когда-нибудь придет свобода вновь
и кто-нибудь кому-нибудь другому скажет обо мне:
давайте это переиздадим,
ведь это хорошо и занимательно читать…
Когда-нибудь… кому-нибудь…
и снова издадут…
когда-нибудь…
И неужели это
и будет
применительно ко мне:
и «весь я не умру»
и «тленья убежит»
и «часть меня большая»?..
Да?
Вот это?..
Неправда!
Нет…
Не надо никогда…
И где же в это время буду я?..
А ты?..
Ты мертвым телом будешь плыть.
И ноги длинные твои
и косточки твои, мои родные,
Подземная река тихонько будет мыть…
до белых косточек отмоет эти ноги руки
мои любимые
ладони губы щеки
и маленький колючий подбородок…
Ты… Ты…
В каком исчезновении тревоги
Ты будешь навзничь плыть издалека?
И длинные и голые твои босые ноги
Тихонько будет мыть подземная река…
Не надо так!..
Не надо…
Не надо так!..
… твоей живой рукою…
Не надо страшного.
Я знаю что такое
всё лучшее мое,
та «часть меня большая».
Она бывает ночью,
когда сержусь на этот пресный запах
воды и мыла от тебя…
Ты помнишь? это было в комнате твоей…
пусть он уйдет скорей…
И будет тихое придет
дыхание живое тела твоего…
когда оно… движеньем…
И серые глаза глядят печальным странным выраженьем
обиды и презрительности детской…
Тебя обидели?
Воткнули в маленького ежика свои иголки
и похоронили?
живого, плачущего детскими слезами…
Не надо так…
Не надо…
И скулы колются…
и большие зубы открываются в улыбке быстрой
лица длинного и бледного…
и возле кончиков совсем любимых мягких длинных губ –
когда чуть-чуть в улыбке – рот –
изогнутые острые и тоненькие складки…
Такое было всё у моего отца…
Шершавые ладони…
и пальцы длинные
на полторы октавы…
И волосы мокрые после купанья…
Ну как мне о тебе говорить?!..
Все ласковые нежные слова
померкли
отяжелели выцвели
упали вниз,
как будто пчелы мертвые они упали
И больше никогда не полетят…
И только остаешься ты один
высокий тонкий легкий
студент цветочный из немецкой сказки,
цветок-чертополох…
Нет, Апоксиомен…
еще куда-то дальше…
в древность далеко…
Звучание красивых звуков: Апоксиомен…
высокий длинный хрупкий
замер на песке земном неловким гостем…
Что будет?
упадет неловко оземь или в небо улетит?
шагнет ко мне?..
А мускулы такие тонкие и чистые,
на них песка палестры больше нет…
В движении живом живой,
а не из греческого камня вылепленный…
Остаешься ты один…
И невольно; не знаю, как это; невольно
такой прозрачный призрачный невольный
точишь свет вокруг…
свечение одно…
Мои слова померкли
а ты один в такой далекой темноте
окраины большого города, большой Москвы –
моя свеча, мой свет…
Неправда всё плохое! Всё хорошо.
А потому что это ты –
всё лучшее мое, та «часть меня большая»…
Когда проходишь по музейным залам
и раскрываются послушные картины
тебе
твоим словам
навстречу
твоей разумной легкой речи
художника,
который знает их.
Ведь ты художник
ты сравниваешь знаешь всё, что в них…
… кувшины обливные
и женщины голые красивые тела,
всегда живые,
и все цветы и яблоки в букетах на холстах –
навстречу этим ключикам –
твоим словам
послушно и доверчиво идут к тебе
и раскрывают краски…
когда иду с тобой через музей…
Всё правда, если целовать висок…
Всё настоящее, всё правда, всё похоже…
лицо и тело
И родинки цепочкой тонкой
через худую грудь бегут наискосок
По этой длинной худобе мужской мальчишечьей
по этой светлой нежной коже…
как будто зернышки рассыпанные
крохотные яблочные…
Весь – худой…
Худой и длинный…
И вверх уходит…
как будто бы повисло
нависает на лету
одно такое живое тело в полутемноте
светлыми теплыми пятнами…
И вверх уходит снова…
И вспомнить не могу…
нет, помню…
а название забыла… и художника не помню…
Свет из полутемноты…
Изображение какого-то святого…
Рибера Святой Себастьян?..
И в этой полутемноте –
свеча живая –
ты!..
И в этой полутемноте
весь на меня летишь ничком
большими и невидимыми крыльями огромный…
И только в пальцах растопыренных моих
чуть-чуть скользит живая теплота плеча…
Я твой подсвечник сумрачный серебряный,
побитый темный
А ты моя свеча,
ты длинная высокая и тонкая и нежная моя свеча…
В мою ладонь приходит, в пальцы –
теплой косточкой от персика –
должно быть, это детское… из детства…
так далеко… -
горячей косточкой, на солнышке согретой,
приходит это тихое твое плечо…
И нет, не так… А вот еще:
идет
пришло в мою ладонь твое плечо…
Вот косточка от персика…
а вот где сладкое само? –
пушиночное мягкое, колючее чуть-чуть –
щека…
И помнишь? –
ты стоишь и наклоняешь голову,
а я на цыпочках тянусь поцеловать –
щека…
А я тебя всего еще и не узнала…
Вот легкий хрящик плотно прилегающего ушка
почти без мочки…
вот и волосы – коричневая гривка –
вот сбились на зеленой наволочке…
и ресницы нежные во сне…
А ты чудесно говоришь;
сказал, что у меня внизу одна ракушка,
И небо звездное родимых пятнышек на узкой спине…
А ты ничком ложись ещё…
и будет сразу горячо…
Не надо говорить об этом. Не надо…
Нехорошо об этом говорить…
Но я всегда найду, за что себя ругать,
корить…
Всегда…
Я обниму тебя за шею…
Я ничего не знаю, не умею…
Но ты меня за это не оставишь?
Не бросишь?..
Совсем одну,
чтобы одна осталась,
как раньше,
как всегда была одна…
Уже совсем не чувствую большого и чужого мира,
который окружает и грозится…
Ты – всё мое!..
смотрю пугливо…
вот сейчас…
переменилось выраженье серых глаз…
Не любит, нет, и не за что любить…
Глядит устало и болезненно и равнощушно…
и переносицу тихонько потирает
пальцами такими длинными…
Устал?..
Но как уговорить прилечь?..
Глаза болят?..
Открыть окно?.. Ему, наверно, душно…
Конечно, я могу в отчаянии плакать,
умолять, просить…
Конечно, больно будет мне…
Но страшно то, что к этой боли я готова;
я этой боли стыдно жду…
привыкла,
может быть, невольно…
Привыкла в этой жизни боли ждать…
Поэтому не оставляй меня,
поэтому не делай больно…
Поэтому не уходи!..
И много мне не надо…
Я лицом прижмусь к твоей груди,
к твоей рубашке темной в клеточку,
послушаю твое сердечко бьется…
Вот и будет мне довольно…
Ты от меня не уходи…
не уходи…
Но у тебя есть способ золотой
меня заставить обо всем об этом
тоскливом и печальном
всё забыть…
Ты удыбаешься…
умеют губы вдруг вытягиваться вмиг,
растягиваться быстро так в улыбке –
улыбаться…
Ты улыбаешься…
твои глаза…
вот глаз большой в улыбке вытянулся –
длинная живая щёлка…
Два зубика передние большие –
Вперед…
Колючий маленький подбородок…
длинный рот…
Ну как еще сказать?!.. Ну что сказать иначе?!..
Всё, всё любимое моё…
Нос тянется вперед, большой и длинный…
Твое лицо в улыбке –
лицо –
немножко –
маленького мальчика,
немножко –
сказочного волка…
И вот ещё:
когда поверить не могу
в тебя, в твое существование…
расстались на день –
кажется, на много лет…
хватаюсь за руки твои,
сжимаю пальцы…
чтобы не чувствовать,что я одна, что без тебя…
чтобы не отдавать себя своей тоске…
Тогда ты улыбаешься и смотришь на меня…
и это –
как будто сквозь набросанные серые тона
чудесный светлый свет внезапно заиграет, задрожит
на мокрой тонкой акварели
на листке…
И пусть не говорят мне, что жизнь есть мнимость;
пусть не говорят мне это…
Потому что у меня есть ты…
Пусть это тленье убежит…
И вдруг уходят как-то вбок
такие серые глаза
и сердятся каким-то…
равнодушием? досадой?..
Господи, как больно мне становится тогда…
Но нет, не надо так бояться…
Ты не уйдешь, останешься…
Еще немножко этих слов найду –
и ты останешься,
и ты совсем останешься…
Не будешь никогда никем забыт…
Пусть это тленье убежит…
Пусть скажут
когда-нибудь:
Андрей на свете жил…
Вот так… Вот так… вот больно сердцу моему…
Сейчас себя заставлю… подниму
себя в одних единственных усильях…
Всё будет хорошо…
Все эти новые мои слова
они взлетят
на этих тонких и еще неловких крыльях…
Пусть одни такие муки…
Но ты не будешь никогда никем забыт!..
И вот сейчас… вот… вот…
сожму до боли этой,
самой сильной,
пальцы… руки…
зажмурю мокрые от слёз глаза…
И тленье убежит…
и тленье убежит…
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

22 ИЮНЯ СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)
АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ ВОЗВРАЩАЕТСЯ ДОМОЙ
Жизнь затмевается,
становится тюрьмой;
Всё в этой жизни станет мелкой кутерьмой.
Всё кончилось.
И больше нет для нас пути.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Сначала круглолицый мальчик был.
Но он ушёл однажды,
он уплыл.
На пароходе по реке уплыл.
И больше нет его совсем,
а был.
Потом он молодой красивый был.
Красивый был, светловолосый был -
мы приговариваем со слезами.
Он был красивый, пестроглазый был,
с такими серыми и пёстрыми глазами.
Такой красивый был,
такой любимый был!
Андрей Иванович не возвращается домой.
Все трудные задачки по геометрии Андрей Иванович решал,
Андрей Иванович "Трёх мушкетеров" прочитал.
И вот некому задачки решать,
некому книжки читать.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Повестка Андрею Ивановичу пришла,
повестка мальчику уже пришла.
Его забрали в армию,
отчислили его из института.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Так долго Андрей Иванович в армии служил,
так долго в самой разной армии служил.
Так долго, далеко, всегда пешком ходил.
Пешком ходил и разное оружие носил.
Он в самой разной армии служил,
оружие носил.
И вот теперь Андрей Иванович не возвращается домой.
Уже прошла столетняя война,
и семилетняя прошла война,
и пятилетняя закончилась война;
уже прошла трёхлетняя война.
И началась ещё одна война.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Уже вся артиллерия прошла,
уже бомбардировка вся прошла,
вся дикая дивизия прошла.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Уже монгольские войска прошли
и чёрные знамена пронесли.
Уже все русские войска прошли.
Прошли полки
и пронесли штыки.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Военные проплыли корабли,
по рекам все проплыли корабли.
Шли впереди
норманнские ладьи.
И танки по дорогам шли
в пыли.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Уже строительный открыли институт,
и железнодорожный институт;
ещё какой-нибудь открыли институт.
Хотят его зачислить снова в институт;
всё объясняют,
извиняются,
стипендию дают.
Но нет,
Андрей Иванович не возвращается домой.
Мы ждём его,
уже проходит целый год.
Уже давно закончился поход.
Все возвращаются,
приходят понемногу.
Где мой родной,
мой золотой,
любимый мой?
Мы так стоим и смотрим на дорогу.
Андрей Иванович не возвращается домой.
И целый день мы ждём,
и целый месяц ждём.
Два года ждём,
и много лет мы ждём.
И без платков -
под снегом и дождём,
и без пальто -
под снегом и дождём,
и без плащей -
под снегом и дождём.
Всё время ждём,
его всё время ждём,
И каждый день выходим на дорогу.
Где мой родной,
мой золотой,
любимый мой?
Все возвращаются,
приходят понемногу.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Мы ждём,
всё время ждём.
Мы думаем:
когда же он придёт?
Мы думаем:
когда же он придёт?
И мы не знаем, почему он не идёт.
И мы не знаем, почему он не приходит.
Мы ждём,
всё время ждём.
Мы думаем:
вот-вот произойдёт,
вот что-нибудь вот-вот произойдёт.
Но нет и нет,
оно не происходит.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Мы ждём и ждём,
его всё время ждём.
Надежды никакой не остаётся.
Но всё равно мы ждём
под снегом и дождём.
И наконец-то страшный голос раздаётся
и говорит:
"Не надо больше ждать,
любимый не вернётся.
Всё кончилось.
Не надо больше ждать.
Любимый не вернётся,
не вернётся."
Андрей Иванович не возвращается домой.
А этот голос дальше говорит:
"Он все свои походы отходил.
Он обессилел, у него не стало больше сил,
всех сил не стало,
ни в душе, ни в теле.
Но разве вы не этого хотели?
Ведь он ругался грубо,
пьяным тоже он бывал.
Он всех захватывал и убивал.
Но как-то незаметно слабым стал,
и сам теперь нуждается в защите.
Идите, если хочется,
ищите.
А лучше не ищите
и не ждите зря.
Всё кончилось.
Любимый не вернётся.
Надежды никакой не остаётся.
Летите,
улетайте за моря."
Андрей Иванович не возвращается домой.
Но мы,
мы говорим, кричим в ответ:
"Неправда!
Всё неправда.
Он хороший,
добрый,
очень умный был.
Совсем не пил,
Марину Марковну не бил.
Он замкнутый, застенчивый, самолюбивый был.
Талантливый,
такой способный был.
Он всё умел,
ведь он механик был.
Он книжку написал.
Косилку изобрёл,
чтобы траву косить.
И на коленке целый фотоаппарат собрал.
И всё чинил.
А сам такой,
не очень был высок,
и был худой.
И скулы выдавались,
брови нависали, чуть кустились над глазами.
И о голосе моём сказал,
я это помню,
"голосок".
И вот ещё сказал:
"...вам будет душу греть..."
И вот ещё сказал:
"...я сделаю с любовью..."
Не так уж много доброго мне говорят,
и потому его слова я помню.
Это будет всё в моей душе гореть, гореть.
От самой страшной боли не погаснет,
не прольётся с кровью.
Зачем, зачем Андрей Иванович не возвращается домой?
Зачем не возвращается?
Как солнышко он был,
всё освещал.
Он ясный был,
всё озарял;
и всех, кого любил, он защищал.
И вот он весь в моей душе неопалимый.
Был добрый, ласковый,
"родная" говорил.
Любимый был!
Он и сейчас любимый.
Обидит, скажет плохо -
всё равно любимый.
Зачем, зачем Андрей Иванович не возвращается домой?"
Тогда опять нам этот голос говорит:
"Но всё равно он больше не придёт.
Он больше не придёт,
теперь он на крутой горе растёт.
Теперь он на большой горе растёт,
он больше не придёт.
Теперь он стал высокий,
он стоит прямой всё лето, осень, зиму и весну.
Теперь он превратился в дерево, в сосну,
в большие ветки превратились руки.
Андрей Иванович больше не придёт.
И это называется в природе и в науке:
круговорот."
А мы тогда подумали смиренно:
"Что нам делать,
пусть хотя бы так.
Наверное, там под корой древесною стучит сердечко.
Там птицы разные поют на ветках.
Там к нему летят на легких крылышках полезные хорошие
древесные жучки.
Там, высоко, где зелень вся густая,
мы увидим, различим его лучистые глаза,
его зрачки.
Вокруг зрачка - такое золотистое колечко."
Все мысли прервались.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Пойдём искать его,
пойдём, моя подруга.
Ты теперь моя подруга.
В тоскливом сердце замкнутого круга -
ты моя подруга.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Тогда надели мы железные чулки,
железные надели башмаки.
Так собрались.
И взяли мы из всех вещей ненужных, бесполезных
один мешок с трагической судьбой,
одну тоску для нас двоих.
И каждая из нас взяла с собой
шесть пар ботинок запасных железных.
И мы с Мариной Марковной вдвоём пошли.
На гору на высокую пошли.
Мы перестали обижаться друг на дружку
и пошли.
Оставили обиды и пошли.
Ведь всё равно Андрей Иванович не возвращается домой.
Нет,
вы не знаете, как всё бывает,
нет!
Семь пар железных туфель мы сносили.
Пошли на солнечный, на лунный свет.
Прошли сто лет,
и много сотен лет,
и тысячу прошли, наверно, лет.
Всех спрашивали с плачем,
всех просили.
Андрей Иванович не возвращается домой.
И нам сказали, не вернётся никогда.
И нам сказали, не вернётся никогда.
И нам сказали, не вернётся никогда.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Сказали,
нет нигде такой горы,
а есть беда.
И дерева такого нет нигде,
а есть нужда.
И существует смерть!
И никогда
любимый не вернётся,
не вернётся.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Сказали,
есть беда,
и есть нужда.
И существует смерть.
И больно - ноги.
Сказали,
не вернётся никогда.
Идти, идти -
и умереть в дороге.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Не возвращается.
Но разве мало было нам заботы неизбывной,
чтобы хлеб
и чтобы этот самый кров над головой?
За что,
зачем ещё душе терпеть такие муки?
Идти, идти -
и больше никогда не встретиться с тобой?
Идти, идти -
и умереть в разлуке?
Андрей Иванович не возвращается домой.
Не возвращается.
Нет,
пусть никто о нём не говорит!
Нет, пусть никто о нём не говорит.
Когда о нём хоть кто-то говорит,
чужой
случайно
что-то говорит -
на кровь, на сухожилия -
горсть соли.
Так больно, страшно,
сердце так болит.
Так больно, больно,
так душа болит.
Идти, идти -
и умереть от боли.
Андрей Иванович не возвращается домой.
И мы с Мариной Марковной вдвоём пошли.
Куда - не знали -
наугад пошли.
На гору на высокую пошли.
Но где искать её -
совсем не знали.
Мы просто по дороге шли и шли;
чтоб не было так больно,
шли и шли.
Куда -
не знали сами -
шли и шли.
Ведь всё равно Андрей Иванович не возвращается домой.
И мы на гору на высокую пришли.
К подножию горы высокой мы пришли.
И мы пришли
и встали у подножия горы.
А на горе Андрей Иванович стоит.
Он там растёт,
всей кроною шумит.
Он, превращённый в дерево,
стоит.
Стоит он с незапамятных времён.
Забыл,
не помнит всех своих имён.
Порубленный мечом,
пробитый пулей.
Душа его мертва -
не ожила.
Вокруг него летит одна пчела.
И на плече его -
дуплянка-улей.
Одна пчела летит вокруг него,
а он не видит и не слышит ничего.
И никогда не возвратится он домой.
И мы с Мариной Марковной идём,
мы поднимаемся,
мы вверх идём.
Мы задыхаемся,
идём быстрей.
Верхушка дерева дрожит,
колышется,
как будто дышит.
Мы задыхаемся,
кричим:
- Андрей!
Но нет, напрасно мы кричим ему:
- Андрей!
Зовём:
- Андрей! -
он всё равно не слышит.
И никогда не возвратится он домой.
Навеки в землю тёмную зарыт.
Сказали нам,
убит,
убит,
убит!
Гроб для него поставлен,
дом без окон.
Он в том гробу лежит,
в земле закопан.
И дерево огромное растёт,
стоит.
А нам хотят внушить, что это он и есть.
И думают, что вот она для нас,
благая весть,
чтобы тоску отчаянную нашу навсегда умерить.
Но мы ведь женщины!
И мы не верим в это,
мы не можем в это верить.
Одно большое дерево стоит.
А мальчик под землёю крепко спит.
А мальчик под землёю смертно спит.
Он под землёю непробудно спит.
Андрей Иванович не возвращается домой.
Но, Господи, ведь это же не он!
Не говорите нам, что это он.
Не говорите нам, что есть такой закон,
один для превращений всех закон.
Круговорот -
жизнь движется кругами.
Зачем придумали такой закон?
Зачем придумали плохой закон?
Не говорите нам, что это он.
Ведь это дерево,
ведь это же не он.
Он был живой,
с ногами и руками.
О Господи, ведь это же не он!
И мы напрасно шли.
Андрей Иванович травинкой не взойдёт.
Андрей Иванович цветком не прорастёт.
И птицей он в лесу не запоёт.
Всё это ложь и глупости.
А правда вот:
Андрей Иванович больше не придёт,
моя душа его не узнаёт,
и, значит, он не возвращается домой!
Пусть говорят, что он пройдёт по временам,
пройдёт по самым разным именам.
Пусть говорят "круговорот",
а нам
такого утешения не надо!
И неужели это всё,
конец?
На той горе, которая
Венец.
И неужели это всё,
конец?
Андрей Иванович не возвращается домой.
Но можно ведь сначала всё начать!
Мы начинаем плакать и кричать.
Зачем, зачем ты умер?
Будь опять!
Зачем тебя убили?
Будь опять!
Так начинаем плакать и кричать.
Напрасно разве мы прошли весь этот страшный путь?
Опять красивым будь,
опять любимым будь.
Ведь не напрасно мы прошли весь этот страшный путь.
Но нет,
Андрей Иванович не видит и не слышит ничего.
И, значит, мы напрасно долго шли издалека.
Мы плачем горько,
наших слёз течёт река.
Мы плачем горестно.
Мы время не вернём и не догоним.
Мы плачем горько,
наших слёз течет река.
Мы понапрасну долго шли издалека.
Всё кончилось.
И мы в реке утонем.
Андрей Иванович не возвращается домой.
А слёзы, как река, текут.
И вдруг течёт вода,
плывёт весна,
и под водой скрывается сосна.
Вода течёт,
течёт,
и прибывает.
Всё потому, что начинается весна.
И под водой скрывается сосна.
И из воды ребёнок выплывает.
Мой маленький, родной,
любимый мой,
пойдём домой,
пойдём со мной домой!
И плачем неизбывными счастливыми слезами.
Он круглолицый, маленький такой;
глядит,
нахмурился;
а вырастет большой,
с такими серыми и пёстрыми глазами.
Он маленький, а вырастет большой;
с ногами и руками,
и с душой.
Он маленький, а вырастет большой.
А мы с Мариной Марковной вдвоём идём.
По очереди на руках его несём.
Тропинки солнечные выбираем.
Закутываем и на солнышке несём,
и чистым полотенцем вытираем.
И вот уже мы все с горы идём.
И он идёт,
и мы его ведём.
Иди, мой золотой,
любимый мой.
Всё кувырком,
и мы остались босиком.
Но это ничего.
Андрей Иванович возвращается домой
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ДВА СТИХОТВОРЕНИЯ О БОЛЬНИЦЕ - МАРИЯ ВАТУТИНА, ФАИНА ГРИМБЕРГ.

МАРИЯ ВАТУТИНА
Соседке по палате снится рыба
Под маринадом, с сыром и лучком.
Мне снишься ты. И мы живем молчком
В лазурной плазме праздного Кариба.

Я просыпаюсь. В этот час ползет
По небу мошка спутника и брезжит
Свет утренней звезды, и мой живот
Еще не знает, что его разрежут.

Из луковицы тянется на свет
Звезды, которой нет уже в помине,
Твой сын, еще не ведая, что нет
Тебя, не помышлявшего о сыне.

Круговорот в природе. Ни о ком
Никто не знает. Будет рыбаком
Ребенок или попадется в сети...
Дежурная с веселым хохолком
Зовет сдавать анализ на рассвете.


-----------------------------

ФАИНА ГРИМБЕРГ
И пахнет хлорной известью, и снова
Разнесся чей-то крик по этажу.
И не дождавшись от тебя ни слова,
На подоконник сверток положу.
Пусть будет у меня одна забота:
Смочить больную сухость этих губ.
И банку я возьму из-под компота
И ложкой зачерпну куриный суп.
И над лицом твоим склоняюсь низко
И повторяю: «Что с тобой? Тоска?»…
Цела твоя последняя записка —
Неровный клок тетрадного листка…
Иссушенную тоненькую ногу
Ты высунула из-под простыни…
Ты ешь и не плюешься, слава богу…
Ко мне хоть раз ладони протяни…
Как это было тяжело сначала.
Как я входила в кабинет к врачу.
Как ты рвалась ко мне и дверь стучала,
Писала на листках «домой хочу!»…
Без слез тебя оглядываю храбро:
Затылок бритый по-цыплячьи гол.
И спрашиваю нянечку, где швабра.
И молча, неуклюже мою пол…
Есть безысходность, нет мечты о чуде.
Есть мука…
Обопрись… Теперь привстань…
Отвисшие неразвитые груди,
И ребра — сквозь застиранную ткань.
И на рубашке сгустком черной краски
Размазана больничная печать.
У ворота болтаются завязки…
А мне от муки хочется кричать…
И я глотаю муку эту злую.
Меня глаза чужих, здоровых злят.
И впадинку ключичную целую.
И вижу твой, уже привычный взгляд;
И рот раскрытый, жалобно гудящий;
И ножку с этой худенькой стопой;
И снова этот взгляд, в себя глядящий,
И кротко-иронически-тупой…
И ты лежишь…
Дам яблоко — ты бросишь…
Я подоткну простынные края…
Ты для письма давно листков не просишь…
И значит, виновата только я…
И только я…
И снова закричали…
И значит, мало я тебе дала
Своей судьбы, и боли, и печали,
И радости, и мягкого тепла…
И что осталось?.. Как же мне стараться?..
Дурные мысли… Прогоню их прочь…
И где, с какими силами собраться?..
И чем же я могу тебе помочь?..
Кормлю тебя упорно и сурово —
Куриные котлетки, рыбий жир…
Смешно…
Ведь чтобы ты была здорова,
Всего-то надо — переделать мир.




МАРИЯ ВАТУТИНА
Соседке по палате снится рыба
Под маринадом, с сыром и лучком.
Мне снишься ты. И мы живем молчком
В лазурной плазме праздного Кариба.

Я просыпаюсь. В этот час ползет
По небу мошка спутника и брезжит
Свет утренней звезды, и мой живот
Еще не знает, что его разрежут.

Из луковицы тянется на свет
Звезды, которой нет уже в помине,
Твой сын, еще не ведая, что нет
Тебя, не помышлявшего о сыне.

Круговорот в природе. Ни о ком
Никто не знает. Будет рыбаком
Ребенок или попадется в сети...
Дежурная с веселым хохолком
Зовет сдавать анализ на рассвете.


-----------------------------

ФАИНА ГРИМБЕРГ
И пахнет хлорной известью, и снова
Разнесся чей-то крик по этажу.
И не дождавшись от тебя ни слова,
На подоконник сверток положу.
Пусть будет у меня одна забота:
Смочить больную сухость этих губ.
И банку я возьму из-под компота
И ложкой зачерпну куриный суп.
И над лицом твоим склоняюсь низко
И повторяю: «Что с тобой? Тоска?»…
Цела твоя последняя записка —
Неровный клок тетрадного листка…
Иссушенную тоненькую ногу
Ты высунула из-под простыни…
Ты ешь и не плюешься, слава богу…
Ко мне хоть раз ладони протяни…
Как это было тяжело сначала.
Как я входила в кабинет к врачу.
Как ты рвалась ко мне и дверь стучала,
Писала на листках «домой хочу!»…
Без слез тебя оглядываю храбро:
Затылок бритый по-цыплячьи гол.
И спрашиваю нянечку, где швабра.
И молча, неуклюже мою пол…
Есть безысходность, нет мечты о чуде.
Есть мука…
Обопрись… Теперь привстань…
Отвисшие неразвитые груди,
И ребра — сквозь застиранную ткань.
И на рубашке сгустком черной краски
Размазана больничная печать.
У ворота болтаются завязки…
А мне от муки хочется кричать…
И я глотаю муку эту злую.
Меня глаза чужих, здоровых злят.
И впадинку ключичную целую.
И вижу твой, уже привычный взгляд;
И рот раскрытый, жалобно гудящий;
И ножку с этой худенькой стопой;
И снова этот взгляд, в себя глядящий,
И кротко-иронически-тупой…
И ты лежишь…
Дам яблоко — ты бросишь…
Я подоткну простынные края…
Ты для письма давно листков не просишь…
И значит, виновата только я…
И только я…
И снова закричали…
И значит, мало я тебе дала
Своей судьбы, и боли, и печали,
И радости, и мягкого тепла…
И что осталось?.. Как же мне стараться?..
Дурные мысли… Прогоню их прочь…
И где, с какими силами собраться?..
И чем же я могу тебе помочь?..
Кормлю тебя упорно и сурово —
Куриные котлетки, рыбий жир…
Смешно…
Ведь чтобы ты была здорова,
Всего-то надо — переделать мир.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ МАРИИ ВАТУТИНОЙ И ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

МАРИЯ ВАТУТИНА
Соседке по палате снится рыба
Под маринадом, с сыром и лучком.
Мне снишься ты. И мы живем молчком
В лазурной плазме праздного Кариба.

Я просыпаюсь. В этот час ползет
По небу мошка спутника и брезжит
Свет утренней звезды, и мой живот
Еще не знает, что его разрежут.

Из луковицы тянется на свет
Звезды, которой нет уже в помине,
Твой сын, еще не ведая, что нет
Тебя, не помышлявшего о сыне.

Круговорот в природе. Ни о ком
Никто не знает. Будет рыбаком
Ребенок или попадется в сети...
Дежурная с веселым хохолком
Зовет сдавать анализ на рассвете.


-----------------------------

ФАИНА ГРИМБЕРГ
И пахнет хлорной известью, и снова
Разнесся чей-то крик по этажу.
И не дождавшись от тебя ни слова,
На подоконник сверток положу.
Пусть будет у меня одна забота:
Смочить больную сухость этих губ.
И банку я возьму из-под компота
И ложкой зачерпну куриный суп.
И над лицом твоим склоняюсь низко
И повторяю: «Что с тобой? Тоска?»…
Цела твоя последняя записка —
Неровный клок тетрадного листка…
Иссушенную тоненькую ногу
Ты высунула из-под простыни…
Ты ешь и не плюешься, слава богу…
Ко мне хоть раз ладони протяни…
Как это было тяжело сначала.
Как я входила в кабинет к врачу.
Как ты рвалась ко мне и дверь стучала,
Писала на листках «домой хочу!»…
Без слез тебя оглядываю храбро:
Затылок бритый по-цыплячьи гол.
И спрашиваю нянечку, где швабра.
И молча, неуклюже мою пол…
Есть безысходность, нет мечты о чуде.
Есть мука…
Обопрись… Теперь привстань…
Отвисшие неразвитые груди,
И ребра — сквозь застиранную ткань.
И на рубашке сгустком черной краски
Размазана больничная печать.
У ворота болтаются завязки…
А мне от муки хочется кричать…
И я глотаю муку эту злую.
Меня глаза чужих, здоровых злят.
И впадинку ключичную целую.
И вижу твой, уже привычный взгляд;
И рот раскрытый, жалобно гудящий;
И ножку с этой худенькой стопой;
И снова этот взгляд, в себя глядящий,
И кротко-иронически-тупой…
И ты лежишь…
Дам яблоко — ты бросишь…
Я подоткну простынные края…
Ты для письма давно листков не просишь…
И значит, виновата только я…
И только я…
И снова закричали…
И значит, мало я тебе дала
Своей судьбы, и боли, и печали,
И радости, и мягкого тепла…
И что осталось?.. Как же мне стараться?..
Дурные мысли… Прогоню их прочь…
И где, с какими силами собраться?..
И чем же я могу тебе помочь?..
Кормлю тебя упорно и сурово —
Куриные котлетки, рыбий жир…
Смешно…
Ведь чтобы ты была здорова,
Всего-то надо — переделать мир.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

И пахнет хлорной известью, и снова
Разнесся чей-то крик по этажу.
И не дождавшись от тебя ни слова,
На подоконник сверток положу.
Пусть будет у меня одна забота:
Смочить больную сухость этих губ.
И банку я возьму из-под компота
И ложкой зачерпну куриный суп.
И над лицом твоим склоняюсь низко
И повторяю: «Что с тобой? Тоска?»…
Цела твоя последняя записка —
Неровный клок тетрадного листка…
Иссушенную тоненькую ногу
Ты высунула из-под простыни…
Ты ешь и не плюешься, слава богу…
Ко мне хоть раз ладони протяни…
Как это было тяжело сначала.
Как я входила в кабинет к врачу.
Как ты рвалась ко мне и дверь стучала,
Писала на листках «домой хочу!»…
Без слез тебя оглядываю храбро:
Затылок бритый по-цыплячьи гол.
И спрашиваю нянечку, где швабра.
И молча, неуклюже мою пол…
Есть безысходность, нет мечты о чуде.
Есть мука…
Обопрись… Теперь привстань…
Отвисшие неразвитые груди,
И ребра — сквозь застиранную ткань.
И на рубашке сгустком черной краски
Размазана больничная печать.
У ворота болтаются завязки…
А мне от муки хочется кричать…
И я глотаю муку эту злую.
Меня глаза чужих, здоровых злят.
И впадинку ключичную целую.
И вижу твой, уже привычный взгляд;
И рот раскрытый, жалобно гудящий;
И ножку с этой худенькой стопой;
И снова этот взгляд, в себя глядящий,
И кротко-иронически-тупой…
И ты лежишь…
Дам яблоко — ты бросишь…
Я подоткну простынные края…
Ты для письма давно листков не просишь…
И значит, виновата только я…
И только я…
И снова закричали…
И значит, мало я тебе дала
Своей судьбы, и боли, и печали,
И радости, и мягкого тепла…
И что осталось?.. Как же мне стараться?..
Дурные мысли… Прогоню их прочь…
И где, с какими силами собраться?..
И чем же я могу тебе помочь?..
Кормлю тебя упорно и сурово —
Куриные котлетки, рыбий жир…
Смешно…
Ведь чтобы ты была здорова,
Всего-то надо — переделать мир.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ДВА ДАВНИХ СТИХОТВОРЕНИЯ О БОЛЬНИЦЕ! МАРИЯ ВАТУТИНА И ФАИНА ГРИМБЕРГ!

Соседке по палате снится рыба
Под маринадом, с сыром и лучком.
Мне снишься ты. И мы живем молчком
В лазурной плазме праздного Кариба.

Я просыпаюсь. В этот час ползет
По небу мошка спутника и брезжит
Свет утренней звезды, и мой живот
Еще не знает, что его разрежут.

Из луковицы тянется на свет
Звезды, которой нет уже в помине,
Твой сын, еще не ведая, что нет
Тебя, не помышлявшего о сыне.

Круговорот в природе. Ни о ком
Никто не знает. Будет рыбаком
Ребенок или попадется в сети...
Дежурная с веселым хохолком
Зовет сдавать анализ на рассвете.

МАРИЯ ВАТУТИНА
-----------------------------

ФАИНА ГРИМБЕРГ
И пахнет хлорной известью, и снова
Разнесся чей-то крик по этажу.
И не дождавшись от тебя ни слова,
На подоконник сверток положу.
Пусть будет у меня одна забота:
Смочить больную сухость этих губ.
И банку я возьму из-под компота
И ложкой зачерпну куриный суп.
И над лицом твоим склоняюсь низко
И повторяю: «Что с тобой? Тоска?»…
Цела твоя последняя записка —
Неровный клок тетрадного листка…
Иссушенную тоненькую ногу
Ты высунула из-под простыни…
Ты ешь и не плюешься, слава богу…
Ко мне хоть раз ладони протяни…
Как это было тяжело сначала.
Как я входила в кабинет к врачу.
Как ты рвалась ко мне и дверь стучала,
Писала на листках «домой хочу!»…
Без слез тебя оглядываю храбро:
Затылок бритый по-цыплячьи гол.
И спрашиваю нянечку, где швабра.
И молча, неуклюже мою пол…
Есть безысходность, нет мечты о чуде.
Есть мука…
Обопрись… Теперь привстань…
Отвисшие неразвитые груди,
И ребра — сквозь застиранную ткань.
И на рубашке сгустком черной краски
Размазана больничная печать.
У ворота болтаются завязки…
А мне от муки хочется кричать…
И я глотаю муку эту злую.
Меня глаза чужих, здоровых злят.
И впадинку ключичную целую.
И вижу твой, уже привычный взгляд;
И рот раскрытый, жалобно гудящий;
И ножку с этой худенькой стопой;
И снова этот взгляд, в себя глядящий,
И кротко-иронически-тупой…
И ты лежишь…
Дам яблоко — ты бросишь…
Я подоткну простынные края…
Ты для письма давно листков не просишь…
И значит, виновата только я…
И только я…
И снова закричали…
И значит, мало я тебе дала
Своей судьбы, и боли, и печали,
И радости, и мягкого тепла…
И что осталось?.. Как же мне стараться?..
Дурные мысли… Прогоню их прочь…
И где, с какими силами собраться?..
И чем же я могу тебе помочь?..
Кормлю тебя упорно и сурово —
Куриные котлетки, рыбий жир…
Смешно…
Ведь чтобы ты была здорова,
Всего-то надо — переделать мир.