Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА)
СТИХОТВОРЕНИЕ ИЗ КНИГИ "НЕАПОЛИТАНСКИЙ ТАНЕЦ, ИЛИ ХРОНИКА МАТЕРИ. И ЕЩЕ СТИХИ".

СОНИН ОТЕЦ

Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться
Cегодня в комнате большая-пребольшая тишина
В сердитом загрунтованном холсте взлетают листья ..
Гуляют и танцуют кисточки и кисти.
Такой осенний свет, как будто бы весна.
Ты поглощен своим серьезным делом,
Ты не упустишь солнечного дня.
А на стене тобой скопированный врубелевский Демон
Сидит полунагой и смотрит на меня.
Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться

Он сколачивает подрамники
В выходной у скамьи за домом,
То легонько плашки подравнивает,
То стучит молотком знакомым.

В толстом свитере он не ежится
Ну и мне рядом с ним тепло.
Дочка Сонечка строит рожицы,
Носик сплющивает о стекло.

И поверьте, это не поза –
Просто вместе идем домой,
Просто вдруг нарисована роза
У него на холсте зимой.

Режу свеклу соломкой мелкой –
На клеенке – рябь красноты.
Сохнет холст над зажженной горелкой
Двухконфорочной нашей плиты


Сонин отец был художник
С ним было трудно расставаться…

На дачу, в электричке, спозаранку.
С собой – корзину и для ягод банку.
Ну, наконец-то выбраться ты смог!
И звонкий детский голос: «Мама, стог!»
И фантик станиолевый блестящий,
И шоколадка, и снованье детских рук
Лес мимо окон – зеленью и чащей.
И снова – «Мама, стог!» и «Мама, луг!»
Твоих рисунков будущих детали –
И лес, и луг, и небо в облаках.
И спящая на твоих руках
наша маленькая усталая девочка.
Смущенно улыбаемся друг другу,
Дороге, нашей дочке, лесу, лугу,
Звучанию внезапной тишины.
Мы ими так легко защищены!

Он любил писать средневековые сказочные города
Европы далекой
Он сам их придумывал –
острые крыши,
улочки и башни…
Он так и остался одиноким
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МУЖСКАЯ КРАСОТА

IMG_2654АХМЕД КИТАЕВ

АВТОПОРТРЕТ ТАТАРСКОГО ХУДОЖНИКА АХМЕДА КИТАЕВА. ВОСТОЧНЫЙ ЧЕЛОВЕК В ЕВРОПЕЙСКОМ КОСТЮМЕ ПРОИЗВОДИТ УДИВИТЕЛЬНОЕ ВПЕЧАТЛЕНИЕ. КРАСИВ, КАК ОМАР ШАРИФ!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МЮРЖЕ, БАБЕЛЬ И ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ.

Все помнят рассказ из «Конармии» о «первом гусе» Лютова. Но мало кто (а, может, и никто!) не обратил внимания на точное соответствие рассказа Бабеля эпизоду из «Записок кавалерист-девицы» Надежды Дуровой. Юная Надежда в мужском военном костюме попадает в ту же ситуацию с гусем, что и Лютов. Таким образом, журналист Лютов уравнивается, по сути, с переодевшейся в мужской костюм девушкой! И это совпадение эпизодов вовсе не случайно. В другом рассказе из цикла «Конармия» - «Жизнеописание Павлюченки...» - появляется некая пародийная и жуткая фигура безумной женщины с оружием в руке –«Там в зале Надежда Васильевна, совершенно сумасшедшие, сидели, они с шашкой наголо, по зале прохаживались и в зеркало гляделись. А когда я Никитинского в залу притащил, Надежда Васильевна побежали в кресло садиться, на них бархатная корона перьями убрана была, они в кресло бойко сели и шашкой мне на караул сделали.» Конечно, можно делать вид, что всё это – случайные совпадения. Но – на мой взгляд – фигура женщины с оружием и ее имя – Надежда – отсылают нас именно к «Запискам кавалерист-девицы», то есть Бабель честно указывает на первоисточник некоторых ситуаций рассказов «Конармии»!
А вот простенькая ситуация с двумя авторами – Мюрже и о, Генри. Кто такой о,Генри можно не объяснять, но не все знают роман Анри Мюрже - «Сцены из жизни богемы» - хотя этот роман послужил темой двух известных музыкальных произведений – оперы Пуччини «Богема» и оперетты Кальмана «Фиалка Монмартра». В одной из глав романа Мюрже описана смерть юной гризетки Франсины - врач сказал ей, что она умрет осенью, когда упадет последний лист. И вот осенний ветер распахивает окно бедной мансарды, и последний желтый листок слетает на постель умирающей девушки. О, Генри по этому эпизоду написал грустно-оптимистичекий рассказ «Последний лист» - молодая художница Сью захворала и внушила себе, что умрет, когда упадет с дерева за окном последний осенний листок. Но сосед Сью и ее подруги нарисовал желтый листок, который – естественно – не падает! И девушка выздоравливает!
Случай Мюрже – О,Генри – совсем простой, случай Дуровой – Бабеля куда сложнее – предоставим психологам рассудить, почему Бабель соотносит своего Лютова с девушкой-солдатом, добровольно одевшейся в мужской костюм и взявшейся за оружие!
Но главный мой вывод такой: даже художественные тексты, как бы мимикрирующие под некоторое «документальное изложение», на самом деле совершенно зависимы от других художественных текстов! И у «Записок кавалерист-девицы», которые являются именно художественным текстом, должен быть своего рода первоисточник; вероятнее всего, французский...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ЖЕНСКАЯ КРАСОТА

kustod_1
КРАСАВИЦА КУСТОДИЕВА!

ОДНАЖДЫ МОЙ МУЖ АНДРЕЙ, ОТЛИЧНЫЙ ХУДОЖНИК, ОБРАТИЛ МОЕ ВНИМАНИЕ НА ТО, ЧТО ЭТА БОЛЬШАЯ ПРЕКРАСНАЯ ЖЕНЩИНА, В СУЩНОСТИ, ЛЕГКА, КАК ПУХ ИЛИ ВОЗДУШНОЕ ПИРОЖНОЕ...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "ДОЖДЬ"

Фаина Гримберг (Гаврилина)

ДОЖДЬ

Всё в памяти моей в смятении встревожено летит
как будто птичье перышко одно под ветром
как будто слышу снова
мой отец мне говорит…
Отец мне говорил с улыбкой странною своей:
«Он, Он останется…
Мы умрем, а он останется!»…
Отец мне говорил
и верю до сих пор всегда:
Конечно, Он останется; и это правда всё, всё правда:
Он останется,
я верю:
Он останется,
отца и мой любимый
боготворимый Бог
Лев Николаевич,
конечно, Он останется,
останется
переживет
и тленья убежит.
Его слова останутся в больших и сильных книгах
И будет сердце трепетать и повторять до боли:
Война и Мир…
Но в спальне,
где она сидела столько раз;
где обливной кувшин и умывальный таз…
Она сидит одна
и пальцы сжав до боли
она придумывает мысли поневоле
о Нем…
Теперь я это поняла!..
На целый день ушел
ушел наутро
сказал хорошие слова
сказал наутро
И ушел…
А, может быть, уже и разлюбил…
И прежде не любил…
И целые часы так могут уходить…
И целые часы так можно проводить,
переводить в мучительные мысли:
ушел…
не любит?
любит хоть немножко?
сказал неправду?
правду мне сказал?
сказал, что я красивая
смотрел
смеялся улыбался говорил…
Немножко любит… чуточку…
Лицо в ладни спрятать…
прижать ладони и закрыть глаза…
Теперь я это поняла!..
А тленье
а тленье от каких усилий убежит?
Когда усилия мои…
какие?
И для чего они?..
Когда-нибудь придет свобода вновь
и кто-нибудь кому-нибудь другому скажет обо мне:
давайте это переиздадим,
ведь это хорошо и занимательно читать…
Когда-нибудь… кому-нибудь…
и снова издадут…
когда-нибудь…
И неужели это
и будет
применительно ко мне:
и «весь я не умру»
и «тленья убежит»
и «часть меня большая»?..
Да?
Вот это?..
Неправда!
Нет…
Не надо никогда…
И где же в это время буду я?..
А ты?..
Ты мертвым телом будешь плыть.
И ноги длинные твои
и косточки твои, мои родные,
Подземная река тихонько будет мыть…
до белых косточек отмоет эти ноги руки
мои любимые
ладони губы щеки
и маленький колючий подбородок…
Ты… Ты…
В каком исчезновении тревоги
Ты будешь навзничь плыть издалека?
И длинные и голые твои босые ноги
Тихонько будет мыть подземная река…
Не надо так!..
Не надо…
Не надо так!..
… твоей живой рукою…
Не надо страшного.
Я знаю что такое
всё лучшее мое,
та «часть меня большая».
Она бывает ночью,
когда сержусь на этот пресный запах
воды и мыла от тебя…
Ты помнишь? это было в комнате твоей…
пусть он уйдет скорей…
И будет тихое придет
дыхание живое тела твоего…
когда оно… движеньем…
И серые глаза глядят печальным странным выраженьем
обиды и презрительности детской…
Тебя обидели?
Воткнули в маленького ежика свои иголки
и похоронили?
живого, плачущего детскими слезами…
Не надо так…
Не надо…
И скулы колются…
и большие зубы открываются в улыбке быстрой
лица длинного и бледного…
и возле кончиков совсем любимых мягких длинных губ –
когда чуть-чуть в улыбке – рот –
изогнутые острые и тоненькие складки…
Такое было всё у моего отца…
Шершавые ладони…
и пальцы длинные
на полторы октавы…
И волосы мокрые после купанья…
Ну как мне о тебе говорить?!..
Все ласковые нежные слова
померкли
отяжелели выцвели
упали вниз,
как будто пчелы мертвые они упали
И больше никогда не полетят…
И только остаешься ты один
высокий тонкий легкий
студент цветочный из немецкой сказки,
цветок-чертополох…
Нет, Апоксиомен…
еще куда-то дальше…
в древность далеко…
Звучание красивых звуков: Апоксиомен…
высокий длинный хрупкий
замер на песке земном неловким гостем…
Что будет?
упадет неловко оземь или в небо улетит?
шагнет ко мне?..
А мускулы такие тонкие и чистые,
на них песка палестры больше нет…
В движении живом живой,
а не из греческого камня вылепленный…
Остаешься ты один…
И невольно; не знаю, как это; невольно
такой прозрачный призрачный невольный
точишь свет вокруг…
свечение одно…
Мои слова померкли
а ты один в такой далекой темноте
окраины большого города, большой Москвы –
моя свеча, мой свет…
Неправда всё плохое! Всё хорошо.
А потому что это ты –
всё лучшее мое, та «часть меня большая»…
Когда проходишь по музейным залам
и раскрываются послушные картины
тебе
твоим словам
навстречу
твоей разумной легкой речи
художника,
который знает их.
Ведь ты художник
ты сравниваешь знаешь всё, что в них…
… кувшины обливные
и женщины голые красивые тела,
всегда живые,
и все цветы и яблоки в букетах на холстах –
навстречу этим ключикам –
твоим словам
послушно и доверчиво идут к тебе
и раскрывают краски…
когда иду с тобой через музей…
Всё правда, если целовать висок…
Всё настоящее, всё правда, всё похоже…
лицо и тело
И родинки цепочкой тонкой
через худую грудь бегут наискосок
По этой длинной худобе мужской мальчишечьей
по этой светлой нежной коже…
как будто зернышки рассыпанные
крохотные яблочные…
Весь – худой…
Худой и длинный…
И вверх уходит…
как будто бы повисло
нависает на лету
одно такое живое тело в полутемноте
светлыми теплыми пятнами…
И вверх уходит снова…
И вспомнить не могу…
нет, помню…
а название забыла… и художника не помню…
Свет из полутемноты…
Изображение какого-то святого…
Рибера Святой Себастьян?..
И в этой полутемноте –
свеча живая –
ты!..
И в этой полутемноте
весь на меня летишь ничком
большими и невидимыми крыльями огромный…
И только в пальцах растопыренных моих
чуть-чуть скользит живая теплота плеча…
Я твой подсвечник сумрачный серебряный,
побитый темный
А ты моя свеча,
ты длинная высокая и тонкая и нежная моя свеча…
В мою ладонь приходит, в пальцы –
теплой косточкой от персика –
должно быть, это детское… из детства…
так далеко… -
горячей косточкой, на солнышке согретой,
приходит это тихое твое плечо…
И нет, не так… А вот еще:
идет
пришло в мою ладонь твое плечо…
Вот косточка от персика…
а вот где сладкое само? –
пушиночное мягкое, колючее чуть-чуть –
щека…
И помнишь? –
ты стоишь и наклоняешь голову,
а я на цыпочках тянусь поцеловать –
щека…
А я тебя всего еще и не узнала…
Вот легкий хрящик плотно прилегающего ушка
почти без мочки…
вот и волосы – коричневая гривка –
вот сбились на зеленой наволочке…
и ресницы нежные во сне…
А ты чудесно говоришь;
сказал, что у меня внизу одна ракушка,
И небо звездное родимых пятнышек на узкой спине…
А ты ничком ложись ещё…
и будет сразу горячо…
Не надо говорить об этом. Не надо…
Нехорошо об этом говорить…
Но я всегда найду, за что себя ругать,
корить…
Всегда…
Я обниму тебя за шею…
Я ничего не знаю, не умею…
Но ты меня за это не оставишь?
Не бросишь?..
Совсем одну,
чтобы одна осталась,
как раньше,
как всегда была одна…
Уже совсем не чувствую большого и чужого мира,
который окружает и грозится…
Ты – всё мое!..
смотрю пугливо…
вот сейчас…
переменилось выраженье серых глаз…
Не любит, нет, и не за что любить…
Глядит устало и болезненно и равнощушно…
и переносицу тихонько потирает
пальцами такими длинными…
Устал?..
Но как уговорить прилечь?..
Глаза болят?..
Открыть окно?.. Ему, наверно, душно…
Конечно, я могу в отчаянии плакать,
умолять, просить…
Конечно, больно будет мне…
Но страшно то, что к этой боли я готова;
я этой боли стыдно жду…
привыкла,
может быть, невольно…
Привыкла в этой жизни боли ждать…
Поэтому не оставляй меня,
поэтому не делай больно…
Поэтому не уходи!..
И много мне не надо…
Я лицом прижмусь к твоей груди,
к твоей рубашке темной в клеточку,
послушаю твое сердечко бьется…
Вот и будет мне довольно…
Ты от меня не уходи…
не уходи…
Но у тебя есть способ золотой
меня заставить обо всем об этом
тоскливом и печальном
всё забыть…
Ты удыбаешься…
умеют губы вдруг вытягиваться вмиг,
растягиваться быстро так в улыбке –
улыбаться…
Ты улыбаешься…
твои глаза…
вот глаз большой в улыбке вытянулся –
длинная живая щёлка…
Два зубика передние большие –
Вперед…
Колючий маленький подбородок…
длинный рот…
Ну как еще сказать?!.. Ну что сказать иначе?!..
Всё, всё любимое моё…
Нос тянется вперед, большой и длинный…
Твое лицо в улыбке –
лицо –
немножко –
маленького мальчика,
немножко –
сказочного волка…
И вот ещё:
когда поверить не могу
в тебя, в твое существование…
расстались на день –
кажется, на много лет…
хватаюсь за руки твои,
сжимаю пальцы…
чтобы не чувствовать,что я одна, что без тебя…
чтобы не отдавать себя своей тоске…
Тогда ты улыбаешься и смотришь на меня…
и это –
как будто сквозь набросанные серые тона
чудесный светлый свет внезапно заиграет, задрожит
на мокрой тонкой акварели
на листке…
И пусть не говорят мне, что жизнь есть мнимость;
пусть не говорят мне это…
Потому что у меня есть ты…
Пусть это тленье убежит…
И вдруг уходят как-то вбок
такие серые глаза
и сердятся каким-то…
равнодушием? досадой?..
Господи, как больно мне становится тогда…
Но нет, не надо так бояться…
Ты не уйдешь, останешься…
Еще немножко этих слов найду –
и ты останешься,
и ты совсем останешься…
Не будешь никогда никем забыт…
Пусть это тленье убежит…
Пусть скажут
когда-нибудь:
Андрей на свете жил…
Вот так… Вот так… вот больно сердцу моему…
Сейчас себя заставлю… подниму
себя в одних единственных усильях…
Всё будет хорошо…
Все эти новые мои слова
они взлетят
на этих тонких и еще неловких крыльях…
Пусть одни такие муки…
Но ты не будешь никогда никем забыт!..
И вот сейчас… вот… вот…
сожму до боли этой,
самой сильной,
пальцы… руки…
зажмурю мокрые от слёз глаза…
И тленье убежит…
и тленье убежит…