Category: музыка

Category was added automatically. Read all entries about "музыка".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)

ОТЗЫВЧИВОСТЬ

Станция метро и магазин «Гастроном» где пирожные
Меня отец привез на лето к маме в Москву
Много интересного Огромный город
Я не помню когда уехал отец
Он никогда не целует меня
Мне пять лет
в 1957 году
в коммунальной квартире Москвы
Мне интересно в квартире
где просторы прихожей сужаются в длинный коридор
В прихожей стоят два больших-больших сундука
В темном конце коридора комната,
где живет серенькая девочка Лена
у нее куклы
Мне хорошо с ней и с моим братишкой Димкой
играть в куклы
Дома у меня нет кукол
отец не любит
Он любит чтобы я читала книжки
Бабушка Лены очень худая и пучок сзади на голове
прядет на прялке
Вертится колесо
и это так интересно
хочется потрогать пальцем
но это нельзя
У мамы и отчима за одной большой комнатой
одна совсем маленькая
Отчим и мама уходят туда
и плотно прикрыта толстая дверь
И всю ночь
А я сплю на диване в большой комнате
и Димка – в своей кровати
ему три года
И еще утро
Отчим раскрывает настежь нараспашку
дверь в большую комнату
и сильно подвинув коричневый венский стул
садится
В майке белой с короткими рукавами
она в сеточку
и потому называется сетка.
Его сильные
видно что немного загорелые на пляже в Серебряном Бору
большие руки
Напротив него – стена
Перед ним – длинный общий коридор
в маленькую ширину.
Один ремень большого аккордеона – на большом круглом плече
другой ремешок – на левом или на правом локте
или на запястье?
Не знаю
и сейчас не помню
Я левша и не разбираю такого.
Длинные, немножко грубые пальцы обеих рук
быстро споро нажимают на клавиши и на кнопки
А отчим – чуть голову набок
Он школьный учитель физики
Он играет не совсем в такт
не разжимая улыбающихся губ
наклоняя к своему аккордеону лысую гладкую голову
и взглядывая вдруг бесшабашно
По коридору ходят жильцы
кивают ему, смеются
говорят что-то смешное наверное
Он так сидит, что я вижу его лицо
Я прячусь в уголку за продавленным диваном в комнате
и смотрю…
Мне пять лет, утро,
мама еще не заплела мне косичку
я растрепанная
в красном с белыми крапинками платьице
выкроенном из старой маминой юбки.
А отчим играет «Чилиту»
потом «Синий платочек»
Эти песни я знаю
Потом он еще играет музыку для припевок русских
Толстая женщина с набухшим жестоким лицом
и завивкой на больщой голове
притоптывает старыми босоножками
и громко поет-выкрикивает –
И на юбке кружева
И на кофте кружева
Неужели я не буду
Гармонистова жена!..
Глаза, почти заплывшие, становятся страшными
яростными
А отчим переходит на лезгинку
И женщина замолкает
И лицо ее становится простоватым и вдруг светлым,
а глаза – смиренно тоскливыми.
И мужчина в голубой застиранной майке
делает жесты – взмахи руками
и кричит «Асса!»
Наверное это всемирная отзывчивость.
А отчим играет играет…
все мелодии, какие знает
И мой братишка Димка, его сын,
которого он зовет Митька
чуть грубовато
чтобы скрыть, спрятать свою безоглядную ласковость к нему
подходит и прижимается щекой детской
к его колену в белой летней брючине.
И моя мама, Восточная Красавица,
показывается в дверях общей кухни,
как в кино,
когда широкий белый экран становится ярко-разноцветным
Она в пестром сатиновом платье
и черные волосы – венком
вокруг головы красивой
Она величавая как царица
на персидской картинке
в книжке сказок
И с ходу оборвав кадриль –
До свиданья бабка
До свиданья любка
До свиданья ты моя
Сизая голубка –
он начинает играть «Бас, кызым…»
И глаза строгой Восточной Красавицы начинают улыбаться
А он играет играет
а я смотрю
И мне кажется, что я впервые вижу счастливого человека
И это русский человек.

(Закончено в конце сентября 2016 года)
IMG_2220
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ).

ФАИНА ГРИМБЕРГ

МОСКОВСКАЯ МАМА – СЕМИДЕСЯТЫЕ
АНДРЕЮ
1
Муж сколачивает подрамники
В выходной у скамьи за домом,
То легонько плашки подравнивает,
То стучит молотком знакомым.

В толстом свитере он не ежится
Ну и мне рядом с ним тепло.
Дочка младшая строит рожицы,
Носик сплющивает о стекло.

И поверьте, это не поза –
Просто вместе идем домой,
Просто вдруг нарисована роза
У него на холсте зимой.

Режу свеклу соломкой мелкой –
На клеенке – рябь красноты.
Сохнет холст над зажженной горелкой
Двухконфорной нашей плиты.

2

На дачу, в электричке, спозаранку.
С собой – корзину и для ягод банку.
Ну, наконец-то выбраться ты смог!
И звонкий детский голос: «Мама, стог!»
И фантик станиолевый блестящий,
И шоколадка, и снованье детских рук
Лес мимо окон – зеленью и чащей.
И снова – «Мама, стог!» и «Мама, луг!»
Твоих рисунков будущих детали –
И лес, и луг, и небо в облаках.
Но обе наши дочери устали
И спят у нас обоих на руках.
Смущенно улыбаемся друг другу,
Дороге, спящим детям, лесу, лугу,
Звучанию внезапной тишины.
Мы ими так легко защищены!

3

По Ленинскому проспекту шагаю с маленькой скрипкой.
Обе руки заняты – прядь не откинуть с лица.
Зябкие пальцы согреты детской ладошкой, липкой
От красного и прозрачного фигурного леденца.

Дерево машет веткой, осенне-тонкой и голой.
Шальной предвечерний ветер, смеясь, обгоняет нас.
Но вот наконец поравнялись мы с музыкальной школой.
Снимаю с дочки пальтишко, и девочка входит в класс.

А в классе ждет тетя Ира, серьезная тетя Ира,
Сердитая тетя Ира, музыкальная баба-яга,
Хозяйка пока еще маленького скрипичного нашего мира.
И вдруг проступает в гаммах радужная дуга.

Из всех дверей раздается вступленье к вселенскому хору.
Мягко ложится на пол светлая полоса.
Хожу туда и обратно по школьному коридору,
Хожу и слушаю музыку и детские голоса.

4

СТРОГИНО

Еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке.

И скамейка у подъезда, и дома очень большие.
И оборачивается пространство чем-то вроде равнин,
И вдруг раскрывается, растворяется шире...
И много зеленой травы, и мальчик Андрюша – мой сын...

Сдунуть с этого глазика острие реснички,
Подхватить на руки, прошептать: «Не плачь!»
Марина и Ксеня – его сестрички.
И мы все вместе играем в мяч...

Только четыре годика. Только недавно купали.
Только научился говорить: «На дворе трава...»
Прибежал в синей курточке, волосы на шейку упали,
Маленькие штанишки – до коленок едва...

Поверхность пестроцветную, чуть ноздревато-тугую
Мороженым тающим белым пачкая,
Мячик перелетает из одной твоей ручки в другую,
Тянутся вверх растопыренные пальчики...

И еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке...

5

Сон приснился на рассвете,
В темноте рожденья дня.
Я во сне кричала: «Дети!
Стойте все возле меня!»

И сквозь этот страх вокзала,
И сквозь эту боль в груди,
Сыну я – «Андрей! – сказала, -
Никуда не уходи!»

Слезы были, как из крана
Утром-ранняя вода.
И как ссадина, как рана,
Было слово: «никуда»!

6

Мои
Марина, Ксения, Андрюша!
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро
от меня
В какую-то отчаянную даль,
которую зачем-то «будущее» называют.
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро!
Пожалуйста, еще совсем чуть-чуть
побудьте на метро «Октябрьская» в том кафе,
где мы все вместе ели блинчики в последний день каникул...
Побудьте маленькими
ярко
в памяти моей!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "ФЛЕЙТИСТКА НА ЧАСОВОМ ХОЛМЕ".

4izm91011991 ЭТО ЭТО

* * *
Уже несколько дней подряд Марина и Лазар виделись каждый день, говорили… Ночами потолки в гостинице и в больничной палате одинаковые — белеют… Заснуть трудно… Так ярко представляется прошлое… в ярких лицах, живых движениях, громких звуках… Лазар видит себя 12-летним, босые ноги привыкают к сандалетам, тонкая белая рубашка, локти сбиты и по-мальчишески заскорузли… Мать вымыла ему с мылом лицо и шею — горит… Это городок Латаня в области Амарга, здесь, на табачной фабрике, довольно большой (или казалось?) работает его отец, он десятник… Отец с большой сумкой в руках стоит у калитки, мать что-то говорит отцу… Упрекает?… Мать красивая и энергичная, ее зовут Савета или Иси, а отца зовут Феодорос Териаги, Териаги Тури или еще — Тошко Ташев… Впрочем, здесь любой имеет по крайней мере два имени, так ведется… Отец невысокий и некрасивый, зато он веселый… Лазар едет с отцом на свадьбу в большой город Шехе… После они стоят на каком-то дворе, нет, это два двора — ограда нарочно повалена, чтобы стало больше места… Очень много людей… Устроено высокое крыльцо, застлано ковром. Распоряжается страшный человек, с искалеченным лицом, кость выбита из носа, огромный темный нос расползается по всему лицу, два клыка — из расползшихся губ, тяжко нависли брови, глаз не видно… и вдруг вспыхнут на миг — странное выражение — и страдальческое и одновременно жесткое, даже жестокое… Лицо и руки — темные, очень смуглые… Он сильно хромает, но ходит быстро, хотя и с палкой… Он — в черном — черный пиджак, кепка, брюки… Это — господин Векили Вахаб!… Отец Лазара все подходит к нему, заговаривает, но тот отвечает лишь, что да, все будет, как уговорено, иди!… Отец вздыхает и отходит, но уже через минуту снова глядит с восторгом вокруг… Лазар — тоже из рода Векили! Его мать из этого рода, и если он скажет «бана Векили» (по матери происхожу из рода Векили), этого уже достаточно для уважительного отношения… Род Векили, конечно, не то, что угасший королевский род Стратиги или почтенные роды Турани, Аль-Мадари, или Аладжа… Но… Когда в XVI веке юноша Хасан Аладжа (Хасан Пестрый), Фара, спустился из горной деревни Лэта и явился ко двору короля, зана (зан-король) Алмаса, с ним неотлучно пребывал его брат Векил. Хасан сделался величайшим Фара, его прозвание было Йилдыз Лазо (воин-звезда), наследный принц Энцо был им обращен в правую веру и получил имя Сулейман, внучку одного из своих братьев, красавицу Анис, Хасан выдал замуж за молодого короля и так породнился с родом Стратиги. У Хасана было два брата, через одного он породнился с королем и еще основал род Аладжа, другой брат, Векил тот самый, отказался от почестей, и от него пошел род Векили — вечных слуг рода Аладжа. Хасан был величайший Фара, он был сали, дал обет безбрачия, и благословение его обладало такой силой, что это он избавил все окрестные страны от грозной чумы. Он был советником короля Сулеймана и страна процвела… Все это Лазар учил в школе… А теперь забавно… Лазар в гостинице, на постели, улыбается и закидывает руки за голову… Стать советником короля, и никого не убирать со своего пути… И не делать подлостей… И оставаться святым… Чтобы сложилось такое мнение, надо, конечно, чтобы миновало четыреста лет!…
Неподалеку от Латаня есть совсем маленький городок — Челер. Жители его давно живут за счет паломников, кормят их, дают ночлег. На окраине Челера — знаменитая мечеть Фара. Маленькая, с нежно-голубым куполом, словно мальчик в чалме. Кто-то из рода Аладжа воздвиг эту мечеть. В мечети хранится священный холст с изображением Фара. Лазар видел этот холст, когда показывали. Но это не портрет, а вроде такого узора — лица нет, но в узоре можно увидеть мужскую фигуру в богатой одежде, и много разных изогнутых линий… Фара — это человек такой иногда рождается в роду Стратиги или Аладжа (Аладжа ведь тоже происходят от Стратиги), это один и тот же человек рождается, всегда один и тот же. Фара обладает большой силой, но надо знать, как ею пользоваться. Это много тайн. Хасан знал, какая у него сила. От Фара может родиться Флейтистка, она — то же самое существо, что и ее отец, только женщина. Тоже очень сильная, и это тоже тайная сила. Кажется, Флейтистка никогда не рождалась, никто не знает, какая она может быть. А Фара живет сейчас. Это его свадьба. И Лазар увидит его… Этот Фара — из рода Аладжа, а Петар, дедушка Лазара, отец его матери, — из рода Векили… Считается, что этот Фара был влюблен в мать Лазара. Хотя даже сложно себе представить, когда это могло быть. Пока им шесть лет не исполнилось, что ли? В шесть лет этого Фара увезли в столицу, в Лагана, учиться. После он, кажется, один только раз и видел младшую дочь Петара, когда им было лет по 14-ть… Но эта странная и, наверно, никогда не бывшая любовь — предмет гордости Тури-Тошко, и предмет раздражения его жены Саветы-Иси. Ей досадно, что ее муж гордится непонятно чем… Отец и имя Лазару дал в честь этого Фара, «Лазар» — одно из его имен, а у Лазара — это единственное имя. От отца Лазар уже перенял все эти чувства к Фара — гордость, восторг, преклонение… Когда Лазар был поменьше, ему хотелось думать, что он сам — сын Фара, хотя он знал, что так думать — плохо, обидно для матери… Однажды он решился и даже сказал отцу, но так, не напрямую, а вот, что, наверно, хорошо быть сыном Фара… Отец все понял, засмеялся, а мальчик насупился. Отец посерьезнел и сказал, что у Фара не может быть сына, и дочерей не бывает, потому что Фара так устроен, что от него может родиться только одна дочь, И она — Флейтистка…
Свадьба Фара — событие редкостное… Когда-то, очень давно, когда еще не было никаких древних греков, а только одни рока (так написано в учебнике), жил могучий Фара по имени Ачо. И он решил жениться на девушке Иси. Но однажды он, посмотрел на красавицу Мазане и она решила, что он влюбился в нее. Тоже влюбилась и стала тосковать и злиться. Заколдовала красное покрывало и подарила невесте. Та сразу загорелась огнем и сгорела совсем. Фара опечалился, сел на холме и стал ждать небесного знамения. И небо дало одно знамение, что это так должно было быть, потому что нельзя, чтобы родилась Флейтистка. Тогда Ачо простил Мазане и выдал ее замуж за греческого царя. После греки это переделали по-своему и стали рассказывать, как свой греческий миф. А это правда было у рока. И в учебнике так, и ага Петар так рассказывал. И тогда еще было знамение, что если какой-нибудь Фара захочет жениться, какая-нибудь девушка, на которую он раньше смотрел, должна подарить невесте красное покрывало, и если не будет огня, значит, небо хочет рождения Флейтистки!… Но Савета-Иси решительно отказалась, поэтому покрывало будет дарить ее муж…
Вот на крыльцо вышли Фара и девушка в белом платье и с откинутой фатой. У нее бледное лицо… А Фара в том самом богатом костюме из Челера! На голове у него шапка, высокая, с хвостами такими висячими меховыми. Он сам — очень высокий. Но его лицо затмевает всю одежду! Такой свет, доброта и веселье доброе — на этом лице… Музыка заиграла, и вдруг перестала… С покрывалом в руках отец шагает, стараясь твердо ступать… Невеста немного склоняется и он набрасывает на нее покрывало… Все пугаются на миг, ведь и огонь может случиться!… Но огня нет!… Невеста откидывает покрывало с головы на плечи и становится красивая, как древняя богиня в учебнике… Отец в тишине, невысокий, приподымается на носки туфель, уже не новых, и выкрикивает с легкой визгливостью: Зито! Машалла! Зито!… Чтобы никто не сглазил жениха и невесту, и пусть живут долго, — это значит!… И все кларнеты, барабаны и аккордеоны играют с таким весельем… Со всех сторон кричат что-то вроде «Пусть благословит! Пусть!»… Невеста уходит в дом. На крыльцо поднимается хромой ага Вахаб, отставляет палку, и отец уже здесь, подносит поднос, на подносе — сладости. Поднос медный и отблескивает. Теперь наклоняет голову Фара, ага Вахаб что-то взял с подноса и кладет ему в рот. Это обыкновенные сладости — паклама какая-то, с медом и с орехами, ка Иси тоже печет такое. Но ага Вахаб знает что-то тайное, и от кусочка обыкновенной пакламы этому Фара сделается так весело, что он сможет дать благословение людям… Фара медленно, как во сне, поднимает руки, летят на тонких мускулистых руках широкие рукава из темной блестящей материи… Лазар не может определить свои ощущения… Хорошо ему?… Легко?… Радостно?… Пожалуй, сегодня он назвал бы это — «гармония», но и это слово — совсем бедное, ничего не передает…
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О ЗОЛЯ И ЭДИТ ПИАФ

…Как это у Золя получилось: Нана по сути - добродушная девка, но какое же она всерастлевающее, всезаражающее гнилью существо! Именно такой я воспринимаю Эдит Пиаф с ее песнями (особенно после книги Симон Берто). Но Эдит Пиаф отличалась еще и внешностью с печатью глубокой врожденной порочности... Вспоминается из «Плодов просвещения» Толстого: «Наедятся сладкого, вот их на кислую капусту и потянет!» (цитата по памяти!), то есть французская культура замечательна самыми высокими образцами словесности. Но вот, ближе к концу первой половины двадцатого века начинается увлечение так называемыми «шансонье», певцами, которые находились на дне общества, певицами – развратными женщинами, их пошлыми песенками… И наконец, это вылилось в настоящий культ отвратной Эдит Пиаф, на которой, что называется, клейма негде ставить! Дочь пьяной матери и развратного уличного акробата, воспитанная в притоне среди продажных женщин, становится объектом сочувствия и даже преклонения. Женщина, для которой промискуитет являлся нормой ее гадкой жизни. Как же все-таки сложился этот культ? И неужели, никто не выступил во Франции против этого культа?! У Эдит Пиаф была не то единокровная сестра,не то приятельница по бродяжничеству, Симон Берто, надиктовавшая в старости книгу о певице. Ужаснее этой книге я не читала ничего. Главный ужас: в наивности, с которой описывается образ жизни певицы и ее товарки: эти женщины не совокуплялись только со стульями и заборами; и то, уверенности нет…
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ АЛЕКСАНДРА ВОЛОВИКА.

Безделушечный мастер

Безделушечный мастер работает тонко и трезво.
Совершенство в безделке даётся трудом и трудом.
И бренчит в его ранце не маршальский титул маэстро,
а набор инструментов: палитра, блокнот, метроном.
Безделушечный мастер совсем не безделками занят.
Он творенье своё для проверки выносит на свет.
Проверяет на глаз: не сверкнёт ли восторга слезами.
Проверяет на слух: зазвенит, или, может быть, нет?
Он собой недоволен и правит в работе изъяны:
то акцент переставит, то охры добавит в сурьму,
то бравурное forte заменит на робкое piano...
Вот бессмысленный труд! Он и нужен ему одному.
Но гармонию выверив замысла гибким лекалом,
из властителей мира лишь ей подчинен и не чужд,
он свободен смеяться и видеть великое малым,
и общественный скепсис для личных использовать нужд.
И когда он в отделке безделки достигнет предела,
завершив неразменный на зло и добро сувенир -
пусть останется сладкое чёрным и горькое белым.
Что он, в сущности, миру, и что ему, в сущности, мир!
Он работу закончил. Дальнейшее, в общем, известно.
Отодвинут блокнот и уложен в футляр метроном.
И, промыв скипидаром палитру, вздыхает маэстро
и торопится к двери - пока не закрыт гастроном.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МОЛОДОЙ ПИАНИСТ НИКОЛА БОГОМИЛОВ И ВЫДАЮЩИЙСЯ ПИАНИСТ И ПЕДАГОГ ПАВЕЛ ЛЬВОВИЧ ГИЛИЛОВ!

НИКИ И ГИЛИЛОВ
МОЛОДОЙ ПИАНИСТ НИКОЛА БОГОМИЛОВ И ВЫДАЮЩИЙСЯ ПИАНИСТ И ПЕДАГОГ ПАВЕЛ ЛЬВОВИЧ ГИЛИЛОВ! МАСТЕР-КЛАСС НА ОСТРОВЕ САРДИНИЯ! СКЪПИ НИКИ, ТИ СИ ЮНАК! НИКИ, Я ТОБОЙ ГОРЖУСЬ! 14 ЛЕТ - ИГРАЕТ БАРТОКА, ЛИСТА, БЕТХОВЕНА! НЕ СГЛАЗИТЬ!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

ОНА ПРИШЛА
М.П. и Д.Л.
Радостное пробуждение...
Одно стихотворение летит
вдруг
после многих дней усталости без стихов
оно моё.
И маленький ангел-ребёнок его прочтёт когда-нибудь
неведомыми взрослыми глазами юноши.
Она мне принесла стихотворение,
когда бежала под деревьями...
А после...
Через много дней...
когда я не думала, что так будет...
Она лежала очень тихо...
так и должно быть...
странно как-то...
на боку...
откинув голову с неловкостью...
И видно стало совсем, какая беззащитная открытая светлая шея...
Глаза ещё закрылись не совсем...
Не помню руки...
Жёлтый широкий свитер тёмный...
Юбка с цветами коричневая,
большая длинная
сбилась складками лёгкими...
Ноги подогнуты...
Колени очерчены немного...
Нет, запястье помню -
с таким широким кожаным тёмным браслетом...
Волосы как-то стянуты на затылке -
откинулись -
мягкие и светлые -
много -
светло-каштановые, совсем немножко волнистые;
лоб открытый светлый...
Смычок
в этих длинных сильных болезненных пальцах
не устала
держать.
И только перестала
недавно улыбаться и дышать.
И губы перестали говорить.
И больше не произносили милых цветочных пустяков -
как она это всё говорила -
- ... Только я не цветок...
... обичам...
... я не люблю Сарасате и Паганини...
... Вот Брамс...
... Нет, весело...
... Я тоже пролью чай, но я не боюсь...
И светло-карие глаза;
и что-то зелёное и светлое и странное;
зелёная странность какая-то -
зрачки светлые.
Глаза серьёзные спокойные
перестали иногда смеяться...
Нет, я ни в чём не обвиню людей;
Но кто мне запретит сопротивляться
и тихо, тупо
что-то делать...
Не надо...
Но это сделал тот Никто, который
останавливает сердца.
Оказывается, это красиво.
А я думала, что это страшно и ненужно.
А тот, который любил её,
он сможет что-то подумать?
Или он тоже умрёт?
И будет жить мёртвый,
и ему будет всё - всё равно...
Никто не мучил её,
она тихо лежит.
Люди не мучили её для смерти...
Солнце сливалось лучами, светом
с этой пылью, с этими пылинками...
Она лежала на полу...
так тихо...
и никто ещё не знал...
А окна были наверху,
большие...
На деревянном старом и нечистом полу она лежала...
нарядная и странная...
Нет, помню -
обе руки на одну сторону;
как будто ещё думала, хотела опереться по-детски
и привстать.
Но руки свободные,
в них ничего нет...
И на губах и на лице - небесная печать.
И чуточку ещё из приоткрытых глаз
на щёки под глазами -
шёл зеленоватый светлый тёплый свет...
Но не было ещё окоченения и страшного чего-то...
А может, и не бывает...
Вчера -
она сидела на маленьком низком детском стульчике.
Большие колени закрывались пышной широкой юбкой.
И ног совсем не было видно.
Она вытягивала длинные,
неярко накрашенные губы.
И маленький ангел-ребёнок
энергически улыбался ей...
Позавчера -
она держала маленькую скрипку,
совсем коричневую,
упирала под подбородком.
И получилось маленькое тёмное пятнышко,
уже давно.
И хорошая округлая шея, которую он,
осторожно приложив ладони,
после целовал...
тот, который любил её...
там билась жилочка...
тепло...
и дальше плечи светлые...
всё круглилось...
Он любил её...
Возможно, она думала иногда, что он её не понимает.
Потому что
он все её слова любил.
Любил то, что она прежде была маленькой девочкой
и на балконе в доме в большом приморском городе
играла в игрушки.
Любил, когда она гитару настраивала и пела;
и улыбалась от каких-то воспоминаний щемяще-умилённо;
и у неё был тонкий нос длинный
с чуточку вздёрнутым круглым кончиком.
Любил, когда она ела и откусывала хлеб.
Любил её прозрачность розовую чистых оттопыренных ушей
и большие клипсы круглые на мочках...
и губы и руки...
Любил, когда она трусики опускала...
как наклонялась...
тонкую струйку...
и то, что была нежная кожа на животе и бёдра и ноги...
Как она пахла
всегда любил...
Всё любил...
Никогда не думал о смысле её слов,
потому что любил...
когда улыбалась...
когда торопилась и бежала...
когда уставала и протягивала руки и надевал ей светлое пальто...
Любил, когда спала, и с нежностью не мог насмотреться...
Любил, когда говорила иронически;
когда чуть растягивала слова;
когда была всегда уверена в себе...
Любил
и всегда видел и чувствовал беззащитной и слабой.
И был прав,
потому что любил...
Когда знал, что ей что-то нужно,
шёл
и решался на самое невероятное
ради неё.
Но догадываться умел плохо,
а она сама не говорила ему...
Любил...
Когда ночью,
молча и дыша,
любил её...
и тело и лицо...
и не мог напитаться ею...
любил руками, глазами, поцелуями,
силой и болью,
и нежностью-нежностью
любил...
Целовал всё...
Когда надо было уходить,
сердце у него обрывалось...
Не ревновал ни к кому...
Только боялся за неё,
такую большую и беззащитную...
Её все могли обидеть...
Скрипка ранила шею,
клавиши рояля
внизу в подвальной комнате
сжимали судорогой милые пальцы...
Но любить совсем не означает понимать.
Любить означает любить!..
Разве она его не любила?..
когда утром улыбалась счастливо...
Любила...
У неё был тонкий голос, но, когда пела, грудной становился...
Не любила говорить о себе,
не жаловалась...
Была очень большая...
Глаза смеялись и сочувствовали,
светло-карие...
Когда играла,
закрывала глаза,
и,
как будто хищный грызун,
скосив рот,
обнажала один зубик...
будто вгрызалась в музыку,
хищная и довольная...
пока пианистка с тёмными стеклянными глазами
боролась медлительно с этими звуками из клавишей чёрно-белых...
Он всегда был очень высокий и очень худой;
думал, что нескладный.
Горбоносый и черноглазый.
Очень любил музыку...
ещё до неё...
И считал, что музыка лучше стихов...
Мог переносить все капризы музыкантов,
и глупость и самолюбие и самомнение и жестокость по мелочам...
Но её, её любил больше всего на свете...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил...
У неё не было капризов...
Она была добрая...
Говорили, что обязательная...
Говорила что-то смешное...
Она, кажется, любила маленьких детей;
и, может быть, хотела, чтобы у неё был свой ребёнок...
Она была большая и высокая;
лицо светлое, округлое...
Любил...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил её...
Одно стихотворение летит...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МАРТА ШАРЛАЙ О ПОВЕСТИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "ФЛЕЙТИСТКА НА ЧАСОВОМ ХОЛМЕ".

МАРТА ШАРЛАЙ: Вчера прочитала "Флейтистку на Часовом холме" Фаины Гримберг. Это произведение стало первым опубликованным (в начале 90-х). До этого момента удивительного, не похожего ни на кого автора, не состоящего в союзах больших и малых, в подпольях и прочих группах, не печатали. А она, между прочим, с детства самого писала - в стол и в будущее, потому что таков её путь, который сама же себе назначила.
"Флейтистка на Часовом холме" - маленькая волшебная и одновременно тревожная повесть. В писательской манере Фаины Гримберг меня восхищает её умение говорить о чувствах и - что ещё более важно -
погружать читателя в чувствование героя: в это море, где он то борется с волнами и водоворотами, погружается и выныривает, но никогда не тонет окончательно, даже если наглотается солёной воды до ожога лёгких. Без всякого ложного стыда или застенчивости, без увёрток, без выискивания слов-подмен и умалчивания. То, от чего я отучала себя педантично, то, что я (следуя за модернистами) выжигала из себя, здесь цветёт роскошным полем - и находишь вдруг: а ведь это не пошло, не примитивно, не стыдно и это нет, не карамзинский сентиментализм, не жоржсандовский романтизм - другое. Здесь сплетается всё, что только может касаться внутренней жизни человека, - и он обнажается перед нами, маленький (от умиления: "маленький мой" - даже когда речь о вполне зрелых), беззащитный, уязвимый. Вот и в "Флейтистке" - маленький, беззащитный, уязвимый Лазар; маленькая, беззащитная, израненная Марина, милая маленькая, испытывающая на себе промысел потустороннего Ваня (это женское болгарское имя), а вот её новорожденная дочка - вроде бы даже не маленькая (в том смысле, о котором я говорю), не слишком беззащитная, несущая некий промысел, от которого дух захватывает (страшно, тревожно). "Флейтистка" - это сплетение правдивого (всегда таков) мифа, условной (потому что она всегда только условна) реальности, безусловного волшебства и личной (не автора - героев) драмы, - сплетение, такое близкое моему мироощущению. И ещё - непременное, кажется, для Фаины Гримберг - колодец с историями, вполне живыми, настоящими. Она не только очищает нас (катарсически), но всегда просвещает. Меня - всегда. Много ли вы знаете о болгарах и их истории? Вот и я - мало, почти совсем ничего, да нет, что уж там - ничего я не знаю. Но благодаря Фаине Гримберг узнаю. Она умеет рассказывать с большой любовью к предмету, с большой чуткостью и всегда к месту и ко времени. И вот уже болгары, с их трудной историей - всеобщей и всегда, в каждом случае, очень личной и незаурядной, - не пустой звук, а что-то совсем маленькое ("маленькие мои") и возвышенно-трагическое.

А существует ли она, Флейтистка? Может быть, нет никаких необычайных свойств, одна болезнь… Он читал… Он с юности запомнил название той книги… А ведь сколько забыл… Но знает, почему запомнил!… «Клинико-генетические исследования наследственных болезней некоторых этнических групп населения Балканского ареала»… Синдром называется «аулетризм»… от «аулос» — древняя такая флейта — два ствола разводятся в стороны, по звучанию — это даже и не флейта, скорее кларнетное звучание… Аулос только у рока сохранялся, еще и в XX веке на нем играли… Но этот «аулетризм» — глупость, все перепутано… розыгрыш такой!… Немножно для смеха… А как же его дочь? Ваня как же?… Ее радость… Или просто он сам внушил дочери эти чувства… И сам не может их сейчас испытывать!… Все заволакивается обыденностью мелочной, как пылью какой-то серой душной… Ничего нет в жизни… Он лгал дочери… Нет Флейтистки?… Но какое-то волнение все же… И он жалеет эту бедную женщину… Ведь это Марина, маленькая Маринка!…
Она тоже сразу узнала его!… За светлыми стеклами очков — смешливые добрые глаза… Маленькая-маленькая впадинка на подбородке… Худощавость того прежнего юноши… Выпуклые губы… так хорошо было, когда она видела его… эти губы… Как поредели темные волосы… от этого лоб стал совсем высокий… прядки хвостиками заложены за уши… Такие уши… ушки… вот взмахнет, как будто крылышками, и полетит… У него такое молодое юношеское лицо… Наверное, она совсем старая…
Они были одни в комнате… Она стояла перед ним… смутилась и наклонила голову… И он сделал шаг… она коснулась его руки… испугалась… И, с трудом сдерживая волнение, он произнес четко, на языке ее детства, на том литературном Лаганском диалекте, на котором писал свои стихи Везат Комадини, друг ее отца… — Вы понимаете меня? Вы можете сказать, кто я? Вы можете назвать свои имена?… Слова заметались… она боялась, что вспомнит неверно… и тогда он может не поверить ей!… он уйдет!.. — Да!… Мои имена — Марина-Арпаликэ, Фатима-Сафия!… Я понимаю вас!… Я помню вас!… Вы — Териаги Лазар!… Как положено было у рока, она фамильное прозвание поставила впереди имени!… Когда вслух… при обращении…
Вот ее голос… на родном языке!… «Териаги Лазар» — так просто, естественно, человечески… Если бы дочь любимая, и жена, если бы могли так произнести… Но Ваня не так хорошо говорит, не было времени учить ее, а жена Гинка не говорит вовсе… А когда выкрикивают, выговаривают «Териаги Лазар» на митингах, встречах… так нарочито, то с пафосом, то с попытками имитировать естественность… Бедная девочка! Бедная Маринка!… Ведь это же Флейтистка!… Можно говорить возвышенные слова… это святыня рока… Душа моего народа… Это правда так…

Здесь и предназначение свыше, и личная отвага, и проклятье рока (созвучного названию народа рока), и благословение его же. Произведения Фаины Гримберг отчасти сказочны (как, наоборот, несказочны сказки Андерсена), но она умеет извлечь "отравляющий" андерсеновский компонент и заменить его эликсиром радости жизни - сквозь боль, проклятья, несправедливость сочится он, чтобы не только не позволить обрести кьеркегоровскую "болезнь к смерти", но приблизиться к стоической философии древних греков, которая здесь, правда, приобретает одно существенное свойство - не избегание страстей, но устремление им навстречу, полное их принятие, чтобы всякая из них была переработана в одну из тех нитей, из которых ткётся поэтическое полотно произведения.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

ФАИНА ГРИМБЕРГ

МОСКОВСКАЯ МАМА – СЕМИДЕСЯТЫЕ
АНДРЕЮ
1
Муж сколачивает подрамники
В выходной у скамьи за домом,
То легонько плашки подравнивает,
То стучит молотком знакомым.

В толстом свитере он не ежится
Ну и мне рядом с ним тепло.
Дочка младшая строит рожицы,
Носик сплющивает о стекло.

И поверьте, это не поза –
Просто вместе идем домой,
Просто вдруг нарисована роза
У него на холсте зимой.

Режу свеклу соломкой мелкой –
На клеенке – рябь красноты.
Сохнет холст над зажженной горелкой
Двухконфорной нашей плиты.

2

На дачу, в электричке, спозаранку.
С собой – корзину и для ягод банку.
Ну, наконец-то выбраться ты смог!
И звонкий детский голос: «Мама, стог!»
И фантик станиолевый блестящий,
И шоколадка, и снованье детских рук
Лес мимо окон – зеленью и чащей.
И снова – «Мама, стог!» и «Мама, луг!»
Твоих рисунков будущих детали –
И лес, и луг, и небо в облаках.
Но обе наши дочери устали
И спят у нас обоих на руках.
Смущенно улыбаемся друг другу,
Дороге, спящим детям, лесу, лугу,
Звучанию внезапной тишины.
Мы ими так легко защищены!

3

По Ленинскому проспекту шагаю с маленькой скрипкой.
Обе руки заняты – прядь не откинуть с лица.
Зябкие пальцы согреты детской ладошкой, липкой
От красного и прозрачного фигурного леденца.

Дерево машет веткой, осенне-тонкой и голой.
Шальной предвечерний ветер, смеясь, обгоняет нас.
Но вот наконец поравнялись мы с музыкальной школой.
Снимаю с дочки пальтишко, и девочка входит в класс.

А в классе ждет тетя Ира, серьезная тетя Ира,
Сердитая тетя Ира, музыкальная баба-яга,
Хозяйка пока еще маленького скрипичного нашего мира.
И вдруг проступает в гаммах радужная дуга.

Из всех дверей раздается вступленье к вселенскому хору.
Мягко ложится на пол светлая полоса.
Хожу туда и обратно по школьному коридору,
Хожу и слушаю музыку и детские голоса.

4

СТРОГИНО

Еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке.

И скамейка у подъезда, и дома очень большие.
И оборачивается пространство чем-то вроде равнин,
И вдруг раскрывается, растворяется шире...
И много зеленой травы, и мальчик Андрюша – мой сын...

Сдунуть с этого глазика острие реснички,
Подхватить на руки, прошептать: «Не плачь!»
Марина и Ксеня – его сестрички.
И мы все вместе играем в мяч...

Только четыре годика. Только недавно купали.
Только научился говорить: «На дворе трава...»
Прибежал в синей курточке, волосы на шейку упали,
Маленькие штанишки – до коленок едва...

Поверхность пестроцветную, чуть ноздревато-тугую
Мороженым тающим белым пачкая,
Мячик перелетает из одной твоей ручки в другую,
Тянутся вверх растопыренные пальчики...

И еще не конец и потому просто.
И потому душа моя летит налегке.
И мы еще вместе, и потому полуостров
И мост широкий на этой Москве-реке...

5

Сон приснился на рассвете,
В темноте рожденья дня.
Я во сне кричала: «Дети!
Стойте все возле меня!»

И сквозь этот страх вокзала,
И сквозь эту боль в груди,
Сыну я – «Андрей! – сказала, -
Никуда не уходи!»

Слезы были, как из крана
Утром-ранняя вода.
И как ссадина, как рана,
Было слово: «никуда»!

6

Мои
Марина, Ксения, Андрюша!
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро
от меня
В какую-то отчаянную даль,
которую зачем-то «будущее» называют.
Пожалуйста, не убегайте слишком быстро!
Пожалуйста, еще совсем чуть-чуть
побудьте на метро «Октябрьская» в том кафе,
где мы все вместе ели блинчики в последний день каникул...
Побудьте маленькими
ярко
в памяти моей!

----------------
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ФАИНА ГРИМБЕРГ - РИСУНОК И ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ "АРАХНА".

image001УЗОР ТОСКА
ОНА ПРИШЛА

М.П. и Д.Л.

Радостное пробуждение...
Одно стихотворение летит
вдруг
после многих дней усталости без стихов
оно моё.
И маленький ангел-ребёнок его прочтёт когда-нибудь
неведомыми взрослыми глазами юноши.
Она мне принесла стихотворение,
когда бежала под деревьями...
А после...
Через много дней...
когда я не думала, что так будет...
Она лежала очень тихо...
так и должно быть...
странно как-то...
на боку...
откинув голову с неловкостью...
И видно стало совсем, какая беззащитная открытая светлая шея...
Глаза ещё закрылись не совсем...
Не помню руки...
Жёлтый широкий свитер тёмный...
Юбка с цветами коричневая,
большая длинная
сбилась складками лёгкими...
Ноги подогнуты...
Колени очерчены немного...
Нет, запястье помню -
с таким широким кожаным тёмным браслетом...
Волосы как-то стянуты на затылке -
откинулись -
мягкие и светлые -
много -
светло-каштановые, совсем немножко волнистые;
лоб открытый светлый...
Смычок
в этих длинных сильных болезненных пальцах
не устала
держать.
И только перестала
недавно улыбаться и дышать.
И губы перестали говорить.
И больше не произносили милых цветочных пустяков -
как она это всё говорила -
- ... Только я не цветок...
... обичам...
... я не люблю Сарасате и Паганини...
... Вот Брамс...
... Нет, весело...
... Я тоже пролью чай, но я не боюсь...
И светло-карие глаза;
и что-то зелёное и светлое и странное;
зелёная странность какая-то -
зрачки светлые.
Глаза серьёзные спокойные
перестали иногда смеяться...
Нет, я ни в чём не обвиню людей;
Но кто мне запретит сопротивляться
и тихо, тупо
что-то делать...
Не надо...
Но это сделал тот Никто, который
останавливает сердца.
Оказывается, это красиво.
А я думала, что это страшно и ненужно.
А тот, который любил её,
он сможет что-то подумать?
Или он тоже умрёт?
И будет жить мёртвый,
и ему будет всё - всё равно...
Никто не мучил её,
она тихо лежит.
Люди не мучили её для смерти...
Солнце сливалось лучами, светом
с этой пылью, с этими пылинками...
Она лежала на полу...
так тихо...
и никто ещё не знал...
А окна были наверху,
большие...
На деревянном старом и нечистом полу она лежала...
нарядная и странная...
Нет, помню -
обе руки на одну сторону;
как будто ещё думала, хотела опереться по-детски
и привстать.
Но руки свободные,
в них ничего нет...
И на губах и на лице - небесная печать.
И чуточку ещё из приоткрытых глаз
на щёки под глазами -
шёл зеленоватый светлый тёплый свет...
Но не было ещё окоченения и страшного чего-то...
А может, и не бывает...
Вчера -
она сидела на маленьком низком детском стульчике.
Большие колени закрывались пышной широкой юбкой.
И ног совсем не было видно.
Она вытягивала длинные,
неярко накрашенные губы.
И маленький ангел-ребёнок
энергически улыбался ей...
Позавчера -
она держала маленькую скрипку,
совсем коричневую,
упирала под подбородком.
И получилось маленькое тёмное пятнышко,
уже давно.
И хорошая округлая шея, которую он,
осторожно приложив ладони,
после целовал...
тот, который любил её...
там билась жилочка...
тепло...
и дальше плечи светлые...
всё круглилось...
Он любил её...
Возможно, она думала иногда, что он её не понимает.
Потому что
он все её слова любил.
Любил то, что она прежде была маленькой девочкой
и на балконе в доме в большом приморском городе
играла в игрушки.
Любил, когда она гитару настраивала и пела;
и улыбалась от каких-то воспоминаний щемяще-умилённо;
и у неё был тонкий нос длинный
с чуточку вздёрнутым круглым кончиком.
Любил, когда она ела и откусывала хлеб.
Любил её прозрачность розовую чистых оттопыренных ушей
и большие клипсы круглые на мочках...
и губы и руки...
Любил, когда она трусики опускала...
как наклонялась...
тонкую струйку...
и то, что была нежная кожа на животе и бёдра и ноги...
Как она пахла
всегда любил...
Всё любил...
Никогда не думал о смысле её слов,
потому что любил...
когда улыбалась...
когда торопилась и бежала...
когда уставала и протягивала руки и надевал ей светлое пальто...
Любил, когда спала, и с нежностью не мог насмотреться...
Любил, когда говорила иронически;
когда чуть растягивала слова;
когда была всегда уверена в себе...
Любил
и всегда видел и чувствовал беззащитной и слабой.
И был прав,
потому что любил...
Когда знал, что ей что-то нужно,
шёл
и решался на самое невероятное
ради неё.
Но догадываться умел плохо,
а она сама не говорила ему...
Любил...
Когда ночью,
молча и дыша,
любил её...
и тело и лицо...
и не мог напитаться ею...
любил руками, глазами, поцелуями,
силой и болью,
и нежностью-нежностью
любил...
Целовал всё...
Когда надо было уходить,
сердце у него обрывалось...
Не ревновал ни к кому...
Только боялся за неё,
такую большую и беззащитную...
Её все могли обидеть...
Скрипка ранила шею,
клавиши рояля
внизу в подвальной комнате
сжимали судорогой милые пальцы...
Но любить совсем не означает понимать.
Любить означает любить!..
Разве она его не любила?..
когда утром улыбалась счастливо...
Любила...
У неё был тонкий голос, но, когда пела, грудной становился...
Не любила говорить о себе,
не жаловалась...
Была очень большая...
Глаза смеялись и сочувствовали,
светло-карие...
Когда играла,
закрывала глаза,
и,
как будто хищный грызун,
скосив рот,
обнажала один зубик...
будто вгрызалась в музыку,
хищная и довольная...
пока пианистка с тёмными стеклянными глазами
боролась медлительно с этими звуками из клавишей чёрно-белых...
Он всегда был очень высокий и очень худой;
думал, что нескладный.
Горбоносый и черноглазый.
Очень любил музыку...
ещё до неё...
И считал, что музыка лучше стихов...
Мог переносить все капризы музыкантов,
и глупость и самолюбие и самомнение и жестокость по мелочам...
Но её, её любил больше всего на свете...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил...
У неё не было капризов...
Она была добрая...
Говорили, что обязательная...
Говорила что-то смешное...
Она, кажется, любила маленьких детей;
и, может быть, хотела, чтобы у неё был свой ребёнок...
Она была большая и высокая;
лицо светлое, округлое...
Любил...
как землю тёплую...
как свет...
как соль...
Любил её...
Одно стихотворение летит...



Вернуться на главную страницу Вернуться на страницу