Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О ЛЮБВИ

«...Ах, сокровище мое, если ты бросишь меня, я буду знать, что ты сам выдумал причину покинуть меня, и мне остается только мучиться мыслями о том, что ты не любил меня никогда. Торопясь ответить тебе быстро и ясно, я посылаю тебе тысячу поцелуев, которые ты, быть может, тотчас отвергнешь. Но я буду вечно верна тебе, я обнимаю тебя, испытывая самую жгучую страсть к тебе в своем сердце, том самом, которое тебе было угодно омрачить. Но я готова получить от тебя любой ответ. Даже смерть от твоей руки будет мне мила...»
Французский литератор, которому влюбленная женщина написала эти строки, известен фактически всем, даже тем, которые не прочитали ни одной страницы его сочинений! Попытайтесь угадать, кто он...
У него такая – по-русски – древесно-цветочная фамилия… Да, вы угадали – это де Сад!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ(ГАВРИЛИНОЙ)"ПАДЕНИЕ, ВЕЛИЧИЕИЗАГАДКИПРЕКРАСНОЙ ЭМБЕР".

Падение и величие прекрасной Эмбер. Книга 1 Фаина Гримберг. Вымышленный автор - Катарина Фукс

Катарина Фукс Падение и величие прекрасной Эмбер Книга первая
Пролог
Все началось с той самой вечеринки в доме профессора. Разумеется, я нисколько не сомневалась в том, что ничего недостойного не произойдет. Ведь профессор приходился отцом Инге, от которой исходило приглашение. Что могло произойти в присутствии этого исключительно порядочного человека? Увы, ничего и еще раз ничего.
Однако время было смутное, военное,[1] и ветер приключений кружил наши буйные студенческие головы своими буйными порывами. Селедочный паштет казался изумительным лакомством, юбки укорачивались, серьги удлинялись, стихи наполнялись самыми мрачными пророчествами. И мы, молодые люди, вздумавшие в столь неподходящий момент вкусить плодов немецкой философии, приспосабливались ко времени, кто как мог; одни ежились и поднимали воротники; другие, распахнув куртки, подставляли грудь буре. Мне было девятнадцать; я родилась и выросла здесь, в этом, в сущности, небольшом германском городе, прославленном своим университетом. Скромный почтовый чиновник, отец; мать, сама ходившая на рынок за провизией на неделю; строжайшая экономия дома и тоскливая дисциплина в пансионе, затем в девической гимназии; и книги, книги, книги. Книги попросту давали мне возможность пожить совершенно иной жизнью. Впрочем, кому только они не дают этой прекрасной возможности! Завершилось все бунтом, выразившемся в отчаянном желании изучать философию в университете. Хотя, надо сказать, моих родителей и до сих пор нисколько не трогает то обстоятельство, что наш город прославлен во всем мире своим университетом, и именно кафедрой философии. Итак, я стала студенткой, и родители смирились с тем, что перспектива моего благополучного замужества отодвинулась на неопределенное время. Мать бранила меня, называя старой девой, а отец подозревал наши скромные студенческие вечеринки во всех смертных грехах. Вот и в тот день мне пришлось несколько раз заверить родителей в том, что я отправляюсь вечером всего лишь в дом профессора. Отец и мать. Да, с тех пор, то что называется, утекло немало воды, их уже нет среди живых; я вспоминаю о них с грустью и жалею о том, что, быть может, отличалась в молодости чрезмерной резкостью.
Но не хочу прерываться. Вечером я отправилась в добротную профессорскую обитель, которой предстояло стать временным приютом студенческих забав. В кармане жакета, обшитого блестящей мишурной тесьмой, у меня лежали новомодные длинные серьги, которые не вдевались в уши, а прикреплялись к мочкам ушей специальными зажимами. Я поспешно прикрепила их, едва ступив на лестницу профессорского дома.
В большой гостиной уже шумели, переговаривались, наслаждались бутербродами, спорили. Надо сказать, что по характеру я была и осталась замкнутой и меланхоличной. Подруг у меня не было, молодые люди явно не считали меня привлекательной особой. Но я убеждала себя в том, что мне довольно и той высокой оценки, которую открыто давали моим способностям мыслить, рассуждать, анализировать. Конечно, не обходилось и без классического: «У Катарины мужской ум.» И, бессознательно желая противоречить этому банальному утверждению, я буквально заставила себя влюбиться. Нетрудно догадаться, что это была неразделенная любовь. Мне тогда нужна была только неразделенная любовь, что бы я делала с какой-либо иной разновидностью любви? На самом деле я тогда желала лишь одного: чувствовать себя полноценной влюбленной девицей, и в то же самое время чувствовать себя совершенно свободной и свободно предаваться самому большому наслаждению в моей тогдашней жизни: буйным размышлениям над книгами Канта, Фихте и Шеллинга. Помнится, я достаточно долго колебалась – кого же избрать своим недоступным принцем. Это должен был быть один из трех самых заметных на нашем факультете молодых кавалеров. Генрих отличался выраженным честолюбием, явным романтическим стилем поведения, и к тому же старался одеваться щегольски, и у него были (до сих пор помню!) прекрасные волосы. Франк разыгрывал «падшего гения», распространял слухи, будто балуется кокаином и проводит ночи в самых забубенных кабаках; однако свою порочность он сильно преувеличивал, такое часто случается с юношами его возраста. Томас, напротив, был спокойным, методичным, работоспособным аналитиком; всему находил объяснения и ничему не удивлялся. Как ни странно, я в конце концов остановилась на нем. Я придумала какого-то совсем иного Томаса, скрывающего трогательную беззащитность под личиной внешнего спокойствия. О моей столь своеобразной влюбленности Томас не подозревал. Мне вовсе не хотелось демонстрировать открыто свою страсть и, таким образом, сделаться в итоге открыто отвергнутой и смешной.
В профессорской гостиной я осторожно огляделась, увидела Томаса; внушила себе, что испытываю восторг от одного его вида; затем вооружилась бутербродом с сыром (сногсшибательно!) и заговорила с Ингой.
Между тем, вечеринка двигалась своим путем, присутствие нашего либерального профессора и его супруги ограничивало вероятность опасных поворотов. Закрутился диск пластинки, граммофон выдал нечто такое, что повергло бы в ужас нашего профессора, не будь он либералом, терпимо относящимся к увлечениям молодежи. Начались танцы.
Мне было девятнадцать лет, и я танцевала всего два раза в жизни: с отцом, когда семья решила отпраздновать мое шестнадцатилетие, и с двоюродным братом, тогда же. Не помню, чтобы это доставило мне особенное удовольствие; я двигалась под возгласы матери: «Кати, не сутулься! В такт, Кати, в такт!» С тех пор я не имела ни малейшего желания повторить подобное развлечение.
Я положила на тарелку картофельного салата и, не спеша, расправлялась с ним под музыку, когда внезапно до меня дошло, что я уже довольно давно являюсь объектом чьего-то пристального внимания. Я поняла, что это мужское внимание. Я растерялась. Мне сделалось как-то неловко. Я почти машинально поставила на стол тарелку, отложила вилку, отерла губы носовым платком, одернула жакет и подумала о своей скромной прическе (пышные темные волосы я зачесывала наверх и высоко закалывала). Таинственный «он» продолжал наблюдать за мной. Я начала нервничать и подумывать об уходе, даже сделала несколько шагов по направлению к двери. «Он» заметил и тоже начал действовать. Прямо передо мной внезапно очутился довольно высокий молодой человек. «Он» дружелюбно улыбался, и даже я при всей своей неопытности поняла, что «он» изо всех сил старается преодолеть природную застенчивость. Я растерялась еще больше. Кто он? Какое ему до меня дело? Мне захотелось резко крикнуть, чтобы он оставил меня в покое. Это внезапное, впервые в моей жизни проявленное ко мне мужское внимание напугало и всполошило меня. Еще бы! Ведь оно представлялось мне угрожающим, грозившим нарушить привычный мой уклад.

13286915115024600736817
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)
Молитва, сложенная дочерью Вийона
Я маленькой девочкой в лес забрела
И долго там блуждала
Я всё ждала ждала ждала,
Пока оно не настало
Сумрачный лес Я иду в пустоте
и никто не смотрит на меня
как будто я – ничто
ничто как будто я
так все идут
чужие сыновья
любовники мужья
никто
ничто как будто я
Больше никогда никто не посмотрит на меня
чтобы взять меня за руку
чтобы захотеть быть со мной
Куда мне деться
когда всё время сердце у меня болит
и не могу я в зеркало глядеться
Я как в пустыне улицей иду
клюкой дорогу тихо ударяя
не добрая – не злая
не горяча – не холодна
совсем одна
в цветах зеленых травах мая
Меня как будто бы никто не видит
старух ведь никогда никто не видит
а только презирает
ненавидит
Я иду
в тоскливом доверчивом ожидании
волшебного помощника
в терпении у очага
в молитве сложив ладони
протягивая руку за подаянием на мосту
в красной накидке в смиренной надежде на чудо
Я иду
Я страдала, молча
а теперь хочу я говорить
хочу я плакать горько на глазах у всех
судьбу молить:
Отдай мне быстроту ног
улыбку белых зубов
Я хочу наливные руки плечи
я хочу груди
не толстые повисшие
а крепкие как яблоки
Я хочу
Мне хочется танцевать бежать по берегу реки
и чтобы золотые качели и чтобы сквозняки
Я хочу всю ночь горячее вкусное тело мужское тело
вскидывать голые молодые ноги на постели вдоль стены
Почему это мы делаем это
Потому что мы любовники
Я снова опять хочу идти по улице в новом платье
распрямившись
и будто слыша веселую музыку –
звучание взглядов радости
на меня
Я хочу!
Так сделайте же это наконец
я умоляю
освободите меня
от мучений тысячи мелких цепочек
страшных колец
они врезаются в меня
из них состоит жизнь
Сделайте меня молодой и прекрасной
сделайте мне зеленые глаза и волосы золотые
Умоляю!
в смиренной надежде на чудо...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О ФИЛЬМЕ КАНТЕМИРА БАЛАГОВА "ТЕСНОТА"!

О фильме Кантемира Балагова «Теснота». Кажется, тот случай, когда произведение вырывается из-под контроля создателей и делается даже интереснее и глубже, чем они задумали. В рецензиях ничего не сказано о сюжете. Не уверена, что поняла правильно, но вот… Девяностые годы. Небольшая община кавказских евреев в Нальчике. Это грубые невежественные люди (впрочем, остальное население города ничуть не лучше)… Давно нет советской школы,которая худо-бедно учила гкманизму, интернационализму. Горожане разбились на враждующие «племена»… Все объясняются друг с другом невнятными, почти нечленораздельными фразами, пересыпанными молодежным сленгом и бранной лексикой. В доме главной героини среди скудного имущества нет ни одной книги. Похищен юный брат героини, почти подросток, но уже собирающийся жениться на такой же, как он, юной невежественной девочке. Есть возможность раздобыть деньги: героиня нравится сыну главы местной еврейской общины. Для спасения сына родители готовы фактически продать девушку в замужество. У Иланы есть приятель, кабардинец. Но это не история Ромео и Джульетты. Илана отказывается от брака не потому что любит другого, а потому что ей противна мысль о попрании ее свободы, той небольшой свободы, которая у нее еще остается. Илана узнаёт, что к похищению ее младшего брата причастны друзья ее приятеля. Она отдается ему (трудный шаг для кавказской девушки, но это ее выбор, который сделать легче, нежели навсегда запереть себя в клетке брака, подобного браку ее родителей), он помогает ей освободить брата; глава местной еврейской общины также совершает благородный поступок: хотя Илана отказала его сыну,он помогает деньгами для выкупа юного Давида. Но семья Иланы вынуждена продать авторемонтную мастерскую, где она работает вместе с отцом. Освобожденный брат остается в городе, теперь его семья – это его молодая жена. Илана понимает, что для ее приятеля она теперь навсегда остается «доступной женщиной», которую можно приглашать на «шашлычок и коньячок». Погрузив в машину скудное имущество, отец, мать и дочь покидают город… Прекрасная работа оператора создает эффект этой самой тесноты, в которой обретается Илана. Как точно заметил болгарский режиссер Николай Богомилов, теснота начинается с первых эпизодов – теснота под ремонтируемым авомобилем, теснота комнат-клеток, теснота тоскливо-агрессивной дискотеки… Все персонажи бездумно подчиняются тому или иному диктату среды. Но в этой тесноте выковался сильный женский человеческий характер главной героини Иланы. Характер, в котором сочетаются жертвенность , упорство, свободолюбие, сила воли и – наконец – спокойное мужество принятия своего одиночества. Героиня бесконечно одинока. И когда в финальном эпизоде мать укрывает ее плечи курткой, мы понимаем, это не любовь, а просто – по некоторой инерции – исполнение материнских функций, которые прежде были направлены на сына. «Мама, тебе не о ком больше заботиться…» - спокойно и уже привычно печально говорит Илана… В интернете я часто наталкиваюсь на споры о том, каким должен быть женский характер в феминисткой культуре. Таким! Когда речь идет не о политических и религиозных убеждениях, не о любви… но об умении принять одиночество, о силе духа…
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

29 НОЯБРЯ - МОСКВА, КРЫМСКИЙ ВАЛ 10, 14.00 - ПРЕЗЕНТАЦИЯ АНТОЛОГИИ "УРОКИ РУССКОЙ ЛЮБВИ"!

ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА)
КОЕ-ЧТО ОБ ЭЛЕКТРИЧЕСТВЕ
«Ты тогда ночью, гимназисткой последних классов в форме кофейного цвета, в полутьме за номерной перегородкой, была совершенно тою же, как сейчас, и так же ошеломляюще хороша.
Часто потом в жизни я пробовал определить и назвать тот свет очарования, который ты заронила в меня тогда, тот постепенно тускнеющий луч и замирающий звук, которые с тех пор растеклись по всему моему существованию и стали ключом проникновения во все остальное на свете благодаря тебе.
Когда ты тенью в ученическом платье выступила из тьмы номерного углубления, я, мальчик, ничего о тебе не знавший, всей мукой отозвавшейся тебе силы понял: эта щупленькая, худенькая девочка заряжена, как электричеством, до предела, всей мыслимою женственностью на свете. Если подойти к ней близко или дотронуться до нее пальцем, искра озарит комнату и либо убьет на месте, либо на всю жизнь наэлектризует магнетически влекущейся, жалующейся тягой и печалью. Я весь наполнился блуждающими слезами, весь внутренне сверкал и плакал. Мне было до смерти жалко себя, мальчика, и еще более жалко тебя, девочку. Все мое существо удивлялось и спрашивало: если так больно любить и поглощать электричество, как, вероятно, еще больнее быть женщиной, быть электричеством, внушать любовь.
Вот наконец я это высказал. От этого можно с ума сойти. И я весь в этом.»

... Перед нами что? Правильно, перед нами объяснение в любви. Юрий Живаго, главный герой романа Бориса Пастернака «Доктор Живаго», объясняется в любви своей возлюбленной (впрочем, точнее сказать – любовнице) Ларе. Естественно, он ее любит, он с ума сходит. Это в своем роде классично. Это красивое классическое объяснение в любви, вполне равное классическим любовным объяснениям в прекрасных произведениях всемирной литературы. Казалось бы, всё ясно. И тем не менее... Кое-что любопытное в объяснении Юрия Живаго увидеть возможно. Что же это? А это любопытный ответ на вопрос: за что? То есть, за что он ее любит. В сущности, именно ответ на данный вопрос и составляет содержание любовного объяснения героя пастернаковского романа. Ну? И за что же Юрий любит Лару? Как это за что? За то, что она «ошеломляюще хороша»! Вот если бы кто-нибудь объявил своей любимой, что обожает ее, поскольку она блестяще защитила диссертацию по химии... Или, к примеру, за то, что она очень добрая... Насчет «добрая», так это случается... Но все же к доброте следует добавить и некоторую существенность, что называется. Вот Агафья Матвеевна очень даже добра, но Илья Ильич Обломов любит ее еще и за ее красивые белые руки и большую грудь. Княжна Марья – образец нравственного совершенства, но Николай Ростов любит ее не только за это, и даже не только за то, что она богатая наследница, но и за ее прекрасные лучистые глаза... А за «ошеломляющую красоту» всякий полюбит! Впрочем, хорошо если при этой самой «ошеломляющей красоте» у женщины кое-что отсутствует. Что же? На этот вопрос нам начинает отвечать некто Арбенин в известной пьесе Лермонтова «Маскарад». Арбенин так определяет свою жену Нину: «Созданье слабое, но ангел красоты», то есть «ошеломляюще хороша», но «слабое созданье». Может быть, подвержена частым простудам? Нет. А чему подвержена? Пастернак – устами Лары, любовницы Юрия Живаго, завершает некоторый ответ на некоторый вопрос. Итак: «Мне ли, слабой женщине, объяснять тебе, такому умному...» Так вот чего (предпочтительно!) не должно быть у ошеломляющей красавицы, у «ангела красоты»; вот в чем должна заключаться ее пресловутая «слабость»! Она не должна быть не то чтобы умнее мужчины, она даже и пытаться не должна стать вровень с ним... Однако... Поскольку Пастернак часто применяет прием своеобразной унификации речи своих интеллигентных персонажей, то периодически и Юрий, и Лара, и Николай Веденяпин, и Симушка Тунцева, его ученица, говорят одинаковым языком и – таким образом – столь многократно в литературе всех стран и народов декларируемая разница между «полноценным» интеллектом мужчины и пресловутой «слабостью» женщины снимается внезапно в романе «Доктор Живаго» ...
ЮРИЙ: «Но ведь давно более глубокая нескладица, лежавшая в основе этой неестественности, устранена, все сглажено, равенство установлено.» СИМУШКА: « Дело не в них, а в содержании этих отрывков. Эти сокрушения придают излишнее значение разным немощам тела...»
И наконец –
ЛАРА: «Это нечто мне недоступное, не жизнь, а какая-то римская гражданская доблесть , одна из нынешних премудростей. Но я подпадаю под ваше влияние и начинаю петь с вашего голоса. Я бы этого не хотела. Мы с вами не единомышленники. Что-то неуловимое, необязательное мы понимаем одинаково. Но в вещах широкого значения, в философии жизни лучше будем противниками. Но вернемся к Стрельникову.»
Здесь Лара говорит, как опытный адвокат, по меньшей мере, а вовсе не как «слабая женщина». И – тем не менее – она остается в романе именно «женщиной» в том традиционном смысле, который вкладывает в это понятие европейская литература... Однако вернемся... Только не к Стрельникову, а к вопросу: за что Юрий любит Лару? Кроме того, что она «ошеломляюще хороша». Эта любовь описывается в категориях поэтической лексики - «тускнеющий луч», «замирающий звук», «жалующаяся тяга и печаль». Но вот вступает чрезвычайно современное для времени написания романа (и для времени его действия!) определение – «электричество»: «...эта щупленькая, худенькая девочка заряжена, как электричеством, до предела, всей мыслимою женственностью на свете. Если подойти к ней близко или дотронуться до нее пальцем, искра озарит комнату и либо убьет на месте, либо на всю жизнь наэлектризует магнетически...» И далее: «Все мое существо удивлялось и спрашивало: если так больно любить и поглощать электричество, как, вероятно, еще больнее быть женщиной, быть электричеством, внушать любовь.»
Человек первой половины двадцатого века все еще воспринимает электричество как нечто магическое, фактически сверхъестественное. И потому «женственность», которой «заряжена» Лара, не «женственность» из словарного толкования Ожегова, например; то есть не «мягкость, нежность, изящество», а нечто страшноватое, опасное... Ну, и вот оно: Юрий любит Лару за то, что Лара внушила ему любовь к ней, и любовь эта – роковая, убийственная, по сути своей. И сама Лара знает, что ей свойственно внушать такую любовь: «- Я рано в детстве стала мечтать о чистоте . Он (Павел Антипов – Ф.Г.) был ее осуществлением... Я была его детским увлечением. Он обмирал, холодел при виде меня. Наверное, нехорошо, что я это говорю и знаю. Но было бы еще хуже, если бы я прикидывалась незнающей. Я была его детской пассией, той порабощающей страстью, которую скрывают, которую детская гордость не позволяет обнаружить, и которая без слов написана на лице и видна каждому. Мы дружили.»
Можно, разумеется, задаться вопросами: каким образом возможно просто дружить с человеком, которому ты внушила «порабощающую страсть»? Или – почему – «мечтая о чистоте», Лара полагает, что найдет эту «чистоту» в союзе с человеком, порабощенным страстью к ней? На эти вопросы Пастернак отвечает нам, раскрывая некоторую «тайну» интимного – в своем роде – развития Лары. Речь идет о первом мужчине Лары, о московском жуире, присяжном поверенном Комаровском. Лара уверена в том, что Комаровский «погубил» ее. Что же он такое ей сделал? Разумеется, и ему она «внушила страсть». Но в отличие от неопытных мальчиков – Паши Антипова (в будущем Стрельникова) и Юры Живаго – Комаровский не стал плакать и страдать, а просто-напросто наглядно продемонстрировал Ларе, кто она по натуре. Женщина развратная и чувственная; то самое – Иезавель, Вавилонская блудница; любовница, а не жена. Конечно, прошедшая через отдельные кабинеты дорогих ресторанов, через совокупления с опытным ловеласом Комаровским, Лара не поразила чистотой неопытного Пашу. Вот где кроется разгадка крушения их недолгого брака. Паше, м у ж у, тяжело, неловко с л ю б о в н и ц е й, с чужой любовницей. Поэтому Паша предпочел супружескому союзу с Ларой... бронепоезд (понятно, что фаллический символ). Именно в качестве «хозяина бронепоезда» он может (так полагает Лара) явиться к ней во всем блеске фаллического, нет, не скучного обыденного мужа, но отчаянного любовника... Что до Юрия Живаго, то Лара для него именно любовница, а жена у него есть. Любопытно, что все три женщины Живаго имеют свои, четко обрисованные социальные роли: Тоня – жена, Лара – любовница, несчастная Марина – сожительница... Фактически – именно эти женщины – подобно ступенькам лестницы, ведущей вниз (естественно!) обозначают падение, «опускание» героя Пастернака. От законной жены, женщины «своего круга», к чувственной, «электризующей», но достаточно сомнительной в нравственном отношении Ларе; и от Лары – к Марине, дочери дворника, служащей на телеграфе (тут возможно вспомнить, как опускается Николай Кавалеров, герой «Зависти» Юрия Олеши, - от желания покорить юную чистую Валю к отвратительной Анечке)... Но есть в русской (и всемирной) литературе одно исключительное выдающееся произведение, без которого не поймешь «до самого донышка» не только взаимоотношения персонажей романа Пастернака, но и какие угодно любовные отношения, когда-либо описанные в книгах. Я говорю о повести Льва Толстого «Крейцерова соната», сотни раз осмеянной, тысячу раз оболганной и оклеветанной. После появления-явления этого текста уже нет никакой возможности «описывать любовь» без оглядки на этот текст. То есть, конечно, можно, но если после каждого прекрасного любовного объяснения – от Бальзака до Пастернака – вновь и вновь раскрывать «Крейцерову сонату», беспощадная, нет, не правда, а Истина Толстого будет ударять, бить наотмашь -
«- Всякий знает, что такое любовь, - сказала дама, очевидно желая прекратить с ним разговор.
- А я не знаю, - сказал господин. -- Надо определить, что вы разумеете...
- Как? очень просто, - сказала дама, но задумалась. - Любовь? Любовь есть исключительное предпочтение одного или одной перед всеми остальными, - сказала она.
- Предпочтение на сколько времени? На месяц? На два дни, на полчаса? - проговорил седой господин и засмеялся.
- Но вы все говорите про плотскую любовь. Разве вы не допускаете любви, основанной на единстве идеалов, на духовном сродстве? - сказала дама.
- Духовное сродство! Единство идеалов! - повторил он, издавая свой звук. - Но в таком случае незачем спать вместе (простите за грубость). А то вследствие единства идеалов люди ложатся спать вместе.» Разумеется, Пастернак с Толстым никак не согласен - «Его выкармливала, выхаживала Лара своими заботами, своей лебедино-белой прелестью, влажно дышащим горловым шепотом своих вопросов и ответов. Их разговоры вполголоса, даже самые пустые, были полны значения, как Платоновы диалоги.» Это прелестно, но после «Крейцеровой сонаты» я не могу в это верить!
Я вижу, что Лара для Юрия Живаго тот самый – как определяет Толстой отношение мужчины к женщине - «сладкий кусок». Обратимся снова к тексту Толстого, а затем к тексту Пастернака. Итак – ТОТЛСТОЙ: «Она знает, что наш брат все врет о высоких чувствах - ему нужно только тело, и потому он простит все гадости, а уродливого, безвкусного, дурного тона костюма не простит. Кокетка знает это сознательно, но всякая невинная девушка знает это бессознательно, как знают это животные.
От этого эти джерси мерзкие, эти нашлепки на зады, эти голые плечи, руки, почти груди. Женщины, особенно прошедшие мужскую школу, очень хорошо знают, что разговоры о высоких предметах- разговорами, а что нужно мужчине тело и все то, что выставляет его в самом заманчивом свете...» ПАСТЕРНАК: «Он возвращался со всех этих должностей к ночи измученный и проголодавшийся и заставал Ларису Федоровну в разгаре домашних хлопот, за плитою или перед корытом. В этом прозаическом и будничном виде, растрепанная, с засученными рукавами и подоткнутым подолом, она почти пугала своей царственной, дух захватывающей притягательностью, более, чем если бы он вдруг застал ее перед выездом на бал, ставшею выше и словно выросшею на высоких каблуках, в открытом платье с вырезом и широких шумных юбках.»
Ну, и причем тут бал? А при том, что у каждого свой вкус – для персонажей Толстого женское тело выставлено «в самом заманчивом свете» когда оно одето в джерси и проч., а для Юрия Живаго, когда Лара занимается домашним хозяйством; но не случайно эти занятия домашним хозяйством фактически приравнены к балу, то есть к той ситуации, когда женское тело классически соблазнительно. Я думаю (при всем моем уважении ко всем классикам всемирной литературы!), что Толстой в «Крейцеровой сонате» произнес беспощадные слова, после которых любой писатель должен призадуматься: а стоит ли «описывать любовь»? А, может, стоит все-таки прекратить и заняться чем-то иным в литературе, внимательно вчитавшись в гениальные строки великого Льва:
«Освобождают женщину на курсах и в палатах, а смотрят на нее как на предмет наслаждения. Научите ее, как она научена у нас, смотреть так на самую себя, и она всегда останется низшим существом. Или она будет с помощью мерзавцев-докторов предупреждать зарождение плода, то есть будет вполне проститутка, спустившаяся не на ступень животного, но на ступень вещи, или она будет то, что она есть в большей части случаев, - больной душевно, истеричной, несчастной, какие они и есть, без возможности духовного развития.
Гимназии и курсы не могут изменить этого. Изменить это может только перемена взгляда мужчин на женщин и женщин самих на себя. Переменится это только тогда, когда женщина будет считать высшим положением положение девственницы, а не так, как теперь, высшее состояние человека - стыдом, позором.»
Таким образом, что же мы видим в некотором итоге? Множество раз обвиненный в ненависти к женщинам Толстой оказывается самым преданным их защитником; он отстаивает их право на высшую свободу – свободу девственности, то есть фактически на полную независимость, как телесную, так и духовную. В то время как Пастернак со своим – о женщине – «сводить с ума – геройство» мыслит женщину как этот самый «сладкий кусок», некий живой и животный, антропоморфный механизм, предопределенный самой природой для мужского наслаждения. И в этом русский классик солидарен со всеми своими коллегами по перу, во всем мире! И что же делать (классический русский вопрос)? Я думаю, надо перестать считать эту самую «любовь» чем-то наивысшим для человека и обратиться к пониманию свободы именно как девственной чистоты.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "ЧЕТЫРЕХЛИСТНИК ДЛЯ МОЕГО ОТЦА".

МОЛИТВА, СЛОЖЕННАЯ ДОЧЕРЬЮ ВИЙОНА

Я маленькой девочкой в лес забрела
И долго там блуждала
Я всё ждала ждала ждала,
Пока оно не настало
Сумрачный лес Я иду в пустоте
и никто не смотрит на меня
как будто я – ничто
ничто как будто я
так все идут
чужие сыновья
любовники мужья
никто
ничто как будто я
Больше никогда никто не посмотрит на меня
чтобы взять меня за руку
чтобы захотеть быть со мной
Куда мне деться
когда всё время сердце у меня болит
и не могу я в зеркало глядеться
Я как в пустыне улицей иду
клюкой дорогу тихо ударяя
не добрая – не злая
не горяча – не холодна
совсем одна
в цветах зеленых травах мая
Меня как будто бы никто не видит
старух ведь никогда никто не видит
а только презирает
ненавидит
Я иду
в тоскливом доверчивом ожидании
волшебного помощника
в терпении у очага
в молитве сложив ладони
протягивая руку за подаянием на мосту
в красной накидке в смиренной надежде на чудо
Я иду
Я страдала, молча
а теперь хочу я говорить
хочу я плакать горько на глазах у всех
судьбу молить:
Отдай мне быстроту ног
улыбку белых зубов
Я хочу наливные руки плечи
я хочу груди
не толстые повисшие
а крепкие как яблоки
Я хочу
Мне хочется танцевать бежать по берегу реки
и чтобы золотые качели и чтобы сквозняки
Я хочу всю ночь горячее вкусное тело мужское тело
вскидывать голые молодые ноги на постели вдоль стены
Почему это мы делаем это
Потому что мы любовники
Я снова опять хочу идти по улице в новом платье
распрямившись
и будто слыша веселую музыку –
звучание взглядов радости
на меня
Я хочу!
Так сделайте же это наконец
я умоляю
освободите меня
от мучений тысячи мелких цепочек
страшных колец
они врезаются в меня
из них состоит жизнь
Сделайте меня молодой и прекрасной
сделайте мне зеленые глаза и волосы золотые
Умоляю!
в смиренной надежде на чудо...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "ХЕЙ, ОСМАН!"



Спустя три дня Осман распрощался с Мальхун, потому что должен был возвращаться в мир для совершения мужских дел. Она осталась ждать его с покорностью.
Гонец в Эски Шехир уже прибыл и принес весть, что сын наместника в Эски Шехире будет ждать Османа в условленном месте и они отправятся на охоту. Время еще оставалось. И ведь по приказанию Османа уже отвезли в Итбурну агарлык — выкуп за невесту. На этот агарлык пошло много золотых монет из сундуков Эртугрула. Посланные отправились и вернулись. И вместе с ними приехал отец Мальхун. Но он вовсе не был огорчен, не желал взять к себе свою дочь.
— Вижу я, — сказал он зятю, — что не простой ты человек! Лучшего зятя я бы не сыскал себе!..
— Ты правильно говоришь, — отозвался отец Эртугрул. И мы видим, что ты хороший человек. А наш род — семселе — знаемый во многих краях. И дочь твоя получила в подарок многие драгоценные украшения — джеваир. Мы не намереваемся держать ее в черном теле...
Отец Мальхун отвечал с достоинством:
— Я тоже привез дары для новых моих родичей! — И он поднес зятю и отцу зятя новые кафтаны; зятю — красный шерстяной, а отцу зятя — зеленый — из крашеной овчины. А матери зятя привез отец Мальхун верхнюю одежду из ткани, называемой джанфез — тафта.
— Я не так богат и не так знатен, как вы, — сказал отец Мальхун. — Прежде я был подданным болгарского царя Ивана Асена. Греки нападали на его владения. Этих греческих владетелей земли никто бы не мог окоротить! Разорили скромное владение моего отца. Вот тогда-то я вместе с женой своей и принял правую веру. В Итбурну я хорошо живу. Жаль только мне, что умерла моя жена. А дочь у меня одна. И вижу, что она будет жить счастливо!..
Осман слушал эти речи своего тестя, а затем спросил, знают ли в Итбурну о похищении Мальхун. Осман старался не показать своей тревоги.
— Нет, — отвечал отец Мальхун. — Нет, никто в Итбурну не знает. Я никому ничего не сказал. Когда Мальхун исчезла, я было встревожился, но потом догадался, что ее увез ты, сын Эртугрула!.. Худо было, что все видели твоих посланных. Но я и тут нашел выход. Я предложил им ехать вперед, а сам еще оставался в селении. Я пошел на площадь перед мечетью и сказал всем, что приезжали сваты от тебя, но я отказал! И затем я сказал всем, что поеду по делам в Эски Шехир. Все подумали, что я хочу рассказать сыну наместника в Эски Шехире о твоем сватовстве и о моем отказе...
— Всё складывается удачно! — воскликнул Осман. И он попросил отца Мальхун, чтобы тот не медля отправился в Эски Шехир...
— Пусть в Эски Шехире ни о чем не подозревают! Поезжай! И проси, чтобы тебе позволили говорить с самим наместником. Скажи, что ты боишься отдать мне свою дочь, потому что боишься, как бы из-за этого не вспыхнула война!..
Отец Мальхун поехал в Итбурну, а сам Осман отправился на охоту, встретившись в условленном месте с сыном эскишехирского наместника, вероломным своим приятелем.
Несколько дней они провели в охотничьих выездах с ловчими птицами. Затем оба охотника, сопровождаемые каждый — своими спутниками и свитой, разъехались.
Но Осман не вернулся в становище, а помчался в Инёню... А в Эски Шехире вероломный приятель Османа застал посланного от шейха Эдебали.
Посланный передал послание написанное, в котором шейх говорил, что несомненно Мальхун увезена Османом и отец ее знает об этом... Но отец Мальхун уже вернулся из Эски Шехира в Итбурну. Шейх меж тем размышлял, как поступить. Он имел в Итбурну большую власть и мог бы приказать заключить отца Мальхун под стражу. Но он этого не сделал, а принял вид, будто ничего не случилось. Он уже предугадывал силу Османа.
Сын наместника в Эски Шехире убеждал своего отца, внушая ему, что Осман хочет захватить власть.
— Ты не думай, отец, будто всё дело в похищении девушки! Дело в том, что Осман похитил девушку из твоих владений. Он пренебрегает нами, он не просит у нас позволения ни на что! Кто он? Он и его отец — независимые правители внутри наших владений? Что это значит? Они этим не удовольствуются, поверь! Как ты не видишь, что они уже давно перестали быть ничтожными кочевниками! В Конью Осман ездил со своим посольством, во главе его, как настоящий правитель!.. Надо положить этому конец!..
И вот наместники в Эски Шехире и в Инёню решили объединить свои войска и напасть на становище кочевников.
Эртугрул не мог знать об этом. Но гонец Османа принес плохую весть. И тотчас Эртугрул начал отдавать приказы. Составили повозки стенами; часть мужчин и юношей становища осталась и готовилась к бою… Остальные надели джуббы — кольчуги с длинными боковыми разрезами — и помчались к Осману.
— Будьте Осману хорошими акынджилер!249 — напутствовал всадников Эртугрул.
Мать Османа послала его прежнюю кормилицу и воспитательницу в юрту, где оставалась Мальхун, его молодая жена.
— Ей, должно быть, не по себе в одиночестве, — говорила свекровь. — Да и боюсь я, как бы наши женщины не принялись упрекать ее!
— Да ведь она-то и есть настоящая причина войны, а все видят, что война вот-вот разгорится! — сказала кормилица.
— Ты ничего не понимаешь! — рассердилась мать Османа. — Эта война все равно должна была разгореться! Осману суждено сделаться полновластным правителем, а не каким-то наместником, подвластным монгольским прихвостням!.. А когда я говорю о женщинах нашего становища, ты знаешь, о ком я говорю!.. Поэтому ступай и проси почтительно мою невестку прийти в юрту ко мне!.. И если она и вправду умна, а она показалась мне умной, то она послушается и придет!..
Мальхун сидела в свадебной юрте одна. Две приставленные к ней матерью Османа девушки-служанки попросили позволения отлучиться к своим родителям, и она отпустила их. Увидев полнотелую простую женщину, Мальхун не знала, что и думать. Но и та сразу увидела смятение Мальхун и заговорила быстро:
— Сладкая моя! Не тревожься. Я не принесла дурные вести. Твоя свекровь просит тебя прийти к ней в юрту...
Мальхун тотчас же поднялась, закуталась в покрывало и пошла вместе с посланной в юрту свекрови.
Мать Османа обрадовались, когда полог приподнялся и невестка молодая вступила в ее юрту. Угощение уже было поставлено. Мать Османа выслала всех и осталась наедине с невесткой. Она усадила ее рядом с собой и обняла ее ласково.
— Дочь моя, ничего и никого не бойся, не опасайся! Когда твой супруг, мой сын, отъезжает по своим мужским делам, ты остаешься под крылом моей защиты. Я — твоя свекровь, твоя вторая мать, я за тебя в ответе перед моим сыном. И в обиду я тебя никому не дам!..
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ МОЕЙ КНИГИ: ФАИНА ГРИМБЕРГ "ХЕЙ, ОСМАН!"

Спустя три дня Осман распрощался с Мальхун, потому что должен был возвращаться в мир для совершения мужских дел. Она осталась ждать его с покорностью.
Гонец в Эски Шехир уже прибыл и принес весть, что сын наместника в Эски Шехире будет ждать Османа в условленном месте и они отправятся на охоту. Время еще оставалось. И ведь по приказанию Османа уже отвезли в Итбурну агарлык — выкуп за невесту. На этот агарлык пошло много золотых монет из сундуков Эртугрула. Посланные отправились и вернулись. И вместе с ними приехал отец Мальхун. Но он вовсе не был огорчен, не желал взять к себе свою дочь.
— Вижу я, — сказал он зятю, — что не простой ты человек! Лучшего зятя я бы не сыскал себе!..
— Ты правильно говоришь, — отозвался отец Эртугрул. И мы видим, что ты хороший человек. А наш род — семселе — знаемый во многих краях. И дочь твоя получила в подарок многие драгоценные украшения — джеваир. Мы не намереваемся держать ее в черном теле...
Отец Мальхун отвечал с достоинством:
— Я тоже привез дары для новых моих родичей! — И он поднес зятю и отцу зятя новые кафтаны; зятю — красный шерстяной, а отцу зятя — зеленый — из крашеной овчины. А матери зятя привез отец Мальхун верхнюю одежду из ткани, называемой джанфез — тафта.
— Я не так богат и не так знатен, как вы, — сказал отец Мальхун. — Прежде я был подданным болгарского царя Ивана Асена. Греки нападали на его владения. Этих греческих владетелей земли никто бы не мог окоротить! Разорили скромное владение моего отца. Вот тогда-то я вместе с женой своей и принял правую веру. В Итбурну я хорошо живу. Жаль только мне, что умерла моя жена. А дочь у меня одна. И вижу, что она будет жить счастливо!..
Осман слушал эти речи своего тестя, а затем спросил, знают ли в Итбурну о похищении Мальхун. Осман старался не показать своей тревоги.
— Нет, — отвечал отец Мальхун. — Нет, никто в Итбурну не знает. Я никому ничего не сказал. Когда Мальхун исчезла, я было встревожился, но потом догадался, что ее увез ты, сын Эртугрула!.. Худо было, что все видели твоих посланных. Но я и тут нашел выход. Я предложил им ехать вперед, а сам еще оставался в селении. Я пошел на площадь перед мечетью и сказал всем, что приезжали сваты от тебя, но я отказал! И затем я сказал всем, что поеду по делам в Эски Шехир. Все подумали, что я хочу рассказать сыну наместника в Эски Шехире о твоем сватовстве и о моем отказе...
— Всё складывается удачно! — воскликнул Осман. И он попросил отца Мальхун, чтобы тот не медля отправился в Эски Шехир...
— Пусть в Эски Шехире ни о чем не подозревают! Поезжай! И проси, чтобы тебе позволили говорить с самим наместником. Скажи, что ты боишься отдать мне свою дочь, потому что боишься, как бы из-за этого не вспыхнула война!..
Отец Мальхун поехал в Итбурну, а сам Осман отправился на охоту, встретившись в условленном месте с сыном эскишехирского наместника, вероломным своим приятелем.
Несколько дней они провели в охотничьих выездах с ловчими птицами. Затем оба охотника, сопровождаемые каждый — своими спутниками и свитой, разъехались.
Но Осман не вернулся в становище, а помчался в Инёню... А в Эски Шехире вероломный приятель Османа застал посланного от шейха Эдебали.
Посланный передал послание написанное, в котором шейх говорил, что несомненно Мальхун увезена Османом и отец ее знает об этом... Но отец Мальхун уже вернулся из Эски Шехира в Итбурну. Шейх меж тем размышлял, как поступить. Он имел в Итбурну большую власть и мог бы приказать заключить отца Мальхун под стражу. Но он этого не сделал, а принял вид, будто ничего не случилось. Он уже предугадывал силу Османа.
Сын наместника в Эски Шехире убеждал своего отца, внушая ему, что Осман хочет захватить власть.
— Ты не думай, отец, будто всё дело в похищении девушки! Дело в том, что Осман похитил девушку из твоих владений. Он пренебрегает нами, он не просит у нас позволения ни на что! Кто он? Он и его отец — независимые правители внутри наших владений? Что это значит? Они этим не удовольствуются, поверь! Как ты не видишь, что они уже давно перестали быть ничтожными кочевниками! В Копью Осман ездил со своим посольством, во главе его, как настоящий правитель!.. Надо положить этому конец!..
И вот наместники в Эски Шехире и в Инёню решили объединить свои войска и напасть на становище кочевников.
Эртугрул не мог знать об этом. Но гонец Османа принес плохую весть. И тотчас Эртугрул начал отдавать приказы. Составили повозки стенами; часть мужчин и юношей становища осталась и готовилась к бою… Остальные надели джуббы — кольчуги с длинными боковыми разрезами — и помчались к Осману.
— Будьте Осману хорошими акынджилер!249 — напутствовал всадников Эртугрул.
Мать Османа послала его прежнюю кормилицу и воспитательницу в юрту, где оставалась Мальхун, его молодая жена.
— Ей, должно быть, не по себе в одиночестве, — говорила свекровь. — Да и боюсь я, как бы наши женщины не принялись упрекать ее!
— Да ведь она-то и есть настоящая причина войны, а все видят, что война вот-вот разгорится! — сказала кормилица.
— Ты ничего не понимаешь! — рассердилась мать Османа. — Эта война все равно должна была разгореться! Осману суждено сделаться полновластным правителем, а не каким-то наместником, подвластным монгольским прихвостням!.. А когда я говорю о женщинах нашего становища, ты знаешь, о ком я говорю!.. Поэтому ступай и проси почтительно мою невестку прийти в юрту ко мне!.. И если она и вправду умна, а она показалась мне умной, то она послушается и придет!..
Мальхун сидела в свадебной юрте одна. Две приставленные к ней матерью Османа девушки-служанки попросили позволения отлучиться к своим родителям, и она отпустила их. Увидев полнотелую простую женщину, Мальхун не знала, что и думать. Но и та сразу увидела смятение Мальхун и заговорила быстро:
— Сладкая моя! Не тревожься. Я не принесла дурные вести. Твоя свекровь просит тебя прийти к ней в юрту...
Мальхун тотчас же поднялась, закуталась в покрывало и пошла вместе с посланной в юрту свекрови.
Мать Османа обрадовались, когда полог приподнялся и невестка молодая вступила в ее юрту. Угощение уже было поставлено. Мать Османа выслала всех и осталась наедине с невесткой. Она усадила ее рядом с собой и обняла ее ласково.
— Дочь моя, ничего и никого не бойся, не опасайся! Когда твой супруг, мой сын, отъезжает по своим мужским делам, ты остаешься под крылом моей защиты. Я — твоя свекровь, твоя вторая мать, я за тебя в ответе перед моим сыном. И в обиду я тебя никому не дам!..
Мальхун выслушала эти слова свекрови и поцеловала с почтением тыльную сторону ладони ее правой руки:
— Госпожа! Благодарю тебя за твою доброту. Я давно лишилась матери. Ты сказала, что теперь ты — моя вторая мать. Будь же отныне для меня единственной матерью.
Мальхун говорила искренне; она сразу почувствовала искреннюю приязнь к матери Османа. «Какое-то горе переживает эта женщина, — думала Мальхун, — какое-то неизбывное горе!..»
И во все время, покамест не было Османа, Мальхун оставалась в юрте свекрови. Они вместе разбирали приданое Мальхун — чеиз, — которое прибыло на повозке вскоре после отъезда отца Мальхун из Эски Шехира. Мать Османа подарила Мальхун много красивых материй, платьев и украшений. Мальхун показала свекрови, как шить на гергефе. И много они беседовали. Свекровь рассказала Мальхун о страшном горе — о смерти своих малолетних дочерей, сестер Османа...
— Я — мать, я хотела спасти их любой ценой! Да, я искала помощи в обрядах многобожия, в язычестве, но разве не должна мать пойти на всё, лишь бы спасти своих детей? И ты не принимай меня за какую-то властительницу здешних мест, которая правит полновластно об руку со своим мужем-правителем! Супруг мой Эртугрул охладел ко мне. Я не знаю, что тому причиной! Я могла бы утешать себя и говорить себе, что причина этого охлаждения — мое обращение к обрядам многобожия; но не будут ли подобные утешения ложью? Не проще ли мне думать, что он просто-напросто разлюбил меня?! У него есть другие жены, они родили ему двух сыновей, братьев моему Осману... Сару Яты и Гюндюз преданы искренне брату. Но я боялась, что их матери станут настраивать исподтишка женщин становища против тебя...
— Я обретаюсь под крылом твоей защиты, матушка, да я и сама также могу постоять за себя! Это с тобой я добра и кротка, и мягка, словно розовый лепесток! Для тех, кто захочет обидеть меня, я буду колючей веткой, усаженной острыми шипами!..
Мать Османа рассмеялась, затем снова посерьезнела:
— Ох, дочка! Пусть Аллах не допустит, чтобы ты узнала, каково это — не только делить любовь мужа с другими его женами, но и совсем лишиться его любви! Ох, каково это проводить одинокие ночи, метаться на постели одинокой, кусать пальцы в отчаянии безысходном... Ведь это я была первой, кого полюбил Эртугрул! Мне первой сказал он любовные слова! Как я гордилась его красотой и силой, когда он был молод! Как мне было больно видеть его, когда он уже оставил меня! Как мучается моя душа теперь, когда он день ото дня стареет и я вижу, как слабеет его телесная сила! Но душа его крепка! Ты видела, как он приготовил становище к отпору врагам! Нас голыми руками не возьмешь! Надобно будет, за оружие возьмутся и наши девушки, и женщины наши!..
Мальхун смотрела на свою свекровь; прежде Мальхун не встречала кочевниц...
— Если в становище все женщины и девушки так же смелы, как ты, матушка...
— Вы, жены и дочери насельников селений и городов, привыкли жить в каменных жилищах, не показывать своих лиц, не делать тяжелую работу. Мы, кочевницы, иные совсем! Мы с детства привыкаем трудиться и воевать рядом с мужьями и братьями, наши отцы не держат нас взаперти. Да и жилища наши — легкие, не сходны с городскими домами-крепостями!..
— А ты не хотела бы, матушка, пожить в подобном доме? — осторожно спросила Мальхун, помня о своих мечтах о хорошем доме для Османа и для себя.
— Нет! — резко отвечала кочевница. Но тотчас лицо ее приняло выражение озабоченности: — Отчего ты меня, милая невестка, спрашиваешь о каменном доме? Или тебе настолько тяжела жизнь в юрте?
— Нет, — смутилась Мальхун, — жизнь в твоей юрте мне вовсе не тяжела. Здесь хорошо дышится, прежде мне не дышалось так вольно...
— Ты правду мне говоришь? — спросила сурово мать Османа.
— Я не лгу тебе, матушка. Но я и не могу скрыть от тебя мои желания. Хотелось бы мне, чтобы я могла встречать моего супруга, твоего сына, не только в юрте, но и в каменном жилище, убранном, как убирают дома в городе...
Мать Османа махнула рукой:
— Я знаю, когда-нибудь мой сын переберется на житье в большой дом, достойный правителя. Но от меня ты не жди такого переселения! Я в юрте родилась и умру в юрте, как бабки мои и прабабки!..
Так проводили время свекровь и невестка. А всадники акынджилер — уже соединились с Османом и его спутниками. Теперь с ним был и его младший брат Гюндюз.
— Что будем делать? Что решишь? — спрашивал Гюндюз.
— Надо не допустить воинов Эски Шехира и Инёню к нашему становищу! — решил Осман.
— Дорога для них одна — через Инёню, — сказал Гюндюз. Там они соединятся с гарнизоном крепости Ин Хисар...
— Так вот, этого не будет! — произнес решительно Осман. Этого не будет. Мы этого объединения не допустим!..
Гюндюз смотрел на брата недоумевающе. Гюндюз в свою жизнь видел только одну крепость — Биледжик, и она казалась ему неприступной...
— Жаль, что нет с нами нашего брата Сару Яты и сыновей нашего дяди Тундара, — размышлял вслух Осман,
— Можно послать за ними, — предложил Гюндюз. Осман продолжал свои размышления вполголоса:
— Рисковать или не рисковать?.. Нет, буду рисковать! Гюндюз! Скачи во весь опор к нашему отцу Эртугрулу! Скажи ему, что я прошу отпустить ко мне многих всадников и моих братьев! Отец поймет меня!.. Бери в охрану десяток храбрецов и лети!.. И спеши, очень-очень спеши! Воины Эски Шехира и Инёню не оставят нам много времени!..
Гюндюз взял себе в охрану десяток спутников, и они полетели в становище. Меж тем. Осман и его акынджи двигались к Ин Хисару...
Гюндюз и его спутники подлетели к становищу на взмыленных конях и увидели, что становище окружено повозками, как будто стеной. Дозорные увидели всадников Гюндюза и встревожились. Тотчас пропустили их. Но покамест они ехали к юрте Эртугрула, по всему становищу уже разнеслась весть об их приезде. Многие решили, что Осман и остальные акынджи погибли! Женщины с криками отчаяния кинулись к приехавшим, хватались за стремена, спрашивали с плачем о своих мужьях, братьях и сыновьях...
— Нет, нет! — отвечали спутники Гюндюза, едва переводя дыхание после быстрой скачки. — Все живы!..
Мать Османа стояла подле своей юрты, обнимая за плечи Мальхун. Обе замерли в молчании. И узнав о том, что братья, мужья и сыновья живы, женщины становища оглянулись на мать и жену Османа.
Тогда мать его отвечала с большой решимостью на невысказанные укоры:
— Хей! Бабы! Нечего пялиться на нас злыми глазами! Война должна была случиться! Ваши сыновья и братья сидят на своих задницах, будто окаменелые или прилипшие к земле нашего становища; но если бы и мой сын так же сидел и не привез бы себе невесту из Итбурну, все равно война не миновала бы нас! Неужели вы думаете, что тех, кто сидит, притихнув, подобно мыши, никогда не тронут?! Мышь сидела-сидела, покуда кошка гнездо ее не углядела!..
Многие мужчины и женщины захохотали с одобрением в ответ на острые слова матери Османа. Тут поспешил навстречу младшему сыну Эртугрул...
— Отец! — закричал Гюндюз. — У меня нет времени на долгие разговоры... — И он передал отцу просьбу Османа...
Мать Гюндюза не выдержала. А все слышали, о чем просит Осман.
— Осман всех нас погубит! — закричала мать Гюндюза. Воины Эски Шехира и Инёню — не то что наши акынджилер! Куда сильнее наших всадников эти войска. Они сначала сметут со своего пути наших сыновей, а потом ворвутся в становище и разорят его напрочь! И помину не останется от народа Эртугрула!..
Настроение толпы меняется быстро. Люди, только что засмеявшиеся острым словам матери Османа, теперь зароптали, поддерживая слова матери младшего сына Эртугрула. Тогда Эртугрул, прежде не злоупотреблявший суровостью, вдруг крикнул сердито:
— Молчать! Все молчите! Я еще жив! Или вы уже не верите мне?! Или теперь бабы сделаются вашими вождями?!.
Все примолкли. И в общем молчании Эртугрул отдал приказ сыновьям и племянникам быстро, как возможно быстрее, собраться и собрать многих всадников...
И это было всё сделано мгновенно. И вскоре всадники уже мчались, летели в Инёню...
Они нагнали всадников Османа и соединились с ними...
— Лошадей поменяли? — спросил Осман брата. Тот отвечал, что успели поменять.
— Спешить надо, спешить! — подгонял всех Осман. Он жалел о том, что и всадники, остававшиеся с ним, не могут пересесть на свежих лошадей...
Осман старался теперь не думать, не размышлять. Он уже принял решение и теперь не нужно было размышлять... Он понимал, что если примется размышлять, то непременно засомневается, а то и просто-напросто ужаснется этому своему решению, принятому уже твердо!.. Никогда прежде ему не случалось брать крепость!.. Да он еще и в битвах не был опытен! Разве приходилось ему участвовать в битвах?.. И вот так, не обладая никаким опытом, идти на риск, брать крепость?..
Но Осман запретил себе размышлять. Запретил он себе и вспоминать о Мальхун!..
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ИЗ МОЕЙ КНИГИ "ПАДЕНИЕ, ВЕЛИЧИЕ И ЗАГАДКИ ПРЕКРАСНОЙ ЭМБЕР".

Либрусек
Много книг

* Книжная полка
* Правила
* Форумы
* Статистика
* Карта сайта
* Помощь библиотеке

Главная
[Все] [А] [Б] [В] [Г] [Д] [Е] [Ж] [З] [И] [Й] [К] [Л] [М] [Н] [О] [П] [Р] [С] [Т] [У] [Ф] [Х] [Ц] [Ч] [Ш] [Щ] [Э] [Ю] [Я] [Прочее]
Падение и величие прекрасной Эмбер. Книга 1 (fb2)
- Падение и величие прекрасной Эмбер. Книга 1 (пер. Фаина Гримберг) 1510K (на телефон) title: Купить Падение и величие прекрасной Эмбер. Книга 1: feed_id: 2942 pattern_id: 317 format: 2 book_author: Катарина Фукс book_name: Падение и величие прекрасной Эмбер. Книга 1 (купить) - Катарина Фукс


Катарина Фукс Падение и величие прекрасной Эмбер Книга первая
Пролог

Все началось с той самой вечеринки в доме профессора. Разумеется, я нисколько не сомневалась в том, что ничего недостойного не произойдет. Ведь профессор приходился отцом Инге, от которой исходило приглашение. Что могло произойти в присутствии этого исключительно порядочного человека? Увы, ничего и еще раз ничего.

Однако время было смутное, военное,[1] и ветер приключений кружил наши буйные студенческие головы своими буйными порывами. Селедочный паштет казался изумительным лакомством, юбки укорачивались, серьги удлинялись, стихи наполнялись самыми мрачными пророчествами. И мы, молодые люди, вздумавшие в столь неподходящий момент вкусить плодов немецкой философии, приспосабливались ко времени, кто как мог; одни ежились и поднимали воротники; другие, распахнув куртки, подставляли грудь буре. Мне было девятнадцать; я родилась и выросла здесь, в этом, в сущности, небольшом германском городе, прославленном своим университетом. Скромный почтовый чиновник, отец; мать, сама ходившая на рынок за провизией на неделю; строжайшая экономия дома и тоскливая дисциплина в пансионе, затем в девической гимназии; и книги, книги, книги. Книги попросту давали мне возможность пожить совершенно иной жизнью. Впрочем, кому только они не дают этой прекрасной возможности! Завершилось все бунтом, выразившемся в отчаянном желании изучать философию в университете. Хотя, надо сказать, моих родителей и до сих пор нисколько не трогает то обстоятельство, что наш город прославлен во всем мире своим университетом, и именно кафедрой философии.[2] Итак, я стала студенткой, и родители смирились с тем, что перспектива моего благополучного замужества отодвинулась на неопределенное время. Мать бранила меня, называя старой девой, а отец подозревал наши скромные студенческие вечеринки во всех смертных грехах. Вот и в тот день мне пришлось несколько раз заверить родителей в том, что я отправляюсь вечером всего лишь в дом профессора. Отец и мать. Да, с тех пор, то что называется, утекло немало воды, их уже нет среди живых; я вспоминаю о них с грустью и жалею о том, что, быть может, отличалась в молодости чрезмерной резкостью.

Но не хочу прерываться. Вечером я отправилась в добротную профессорскую обитель, которой предстояло стать временным приютом студенческих забав. В кармане жакета, обшитого блестящей мишурной тесьмой, у меня лежали новомодные длинные серьги, которые не вдевались в уши, а прикреплялись к мочкам ушей специальными зажимами. Я поспешно прикрепила их, едва ступив на лестницу профессорского дома.

В большой гостиной уже шумели, переговаривались, наслаждались бутербродами, спорили. Надо сказать, что по характеру я была и осталась замкнутой и меланхоличной. Подруг у меня не было, молодые люди явно не считали меня привлекательной особой. Но я убеждала себя в том, что мне довольно и той высокой оценки, которую открыто давали моим способностям мыслить, рассуждать, анализировать. Конечно, не обходилось и без классического: «У Катарины мужской ум.» И, бессознательно желая противоречить этому банальному утверждению, я буквально заставила себя влюбиться. Нетрудно догадаться, что это была неразделенная любовь. Мне тогда нужна была только неразделенная любовь, что бы я делала с какой-либо иной разновидностью любви? На самом деле я тогда желала лишь одного: чувствовать себя полноценной влюбленной девицей, и в то же самое время чувствовать себя совершенно свободной и свободно предаваться самому большому наслаждению в моей тогдашней жизни: буйным размышлениям над книгами Канта, Фихте и Шеллинга. Помнится, я достаточно долго колебалась – кого же избрать своим недоступным принцем. Это должен был быть один из трех самых заметных на нашем факультете молодых кавалеров. Генрих отличался выраженным честолюбием, явным романтическим стилем поведения, и к тому же старался одеваться щегольски, и у него были (до сих пор помню!) прекрасные волосы. Франк разыгрывал «падшего гения», распространял слухи, будто балуется кокаином и проводит ночи в самых забубенных кабаках; однако свою порочность он сильно преувеличивал, такое часто случается с юношами его возраста. Томас, напротив, был спокойным, методичным, работоспособным аналитиком; всему находил объяснения и ничему не удивлялся. Как ни странно, я в конце концов остановилась на нем. Я придумала какого-то совсем иного Томаса, скрывающего трогательную беззащитность под личиной внешнего спокойствия. О моей столь своеобразной влюбленности Томас не подозревал. Мне вовсе не хотелось демонстрировать открыто свою страсть и, таким образом, сделаться в итоге открыто отвергнутой и смешной.

В профессорской гостиной я осторожно огляделась, увидела Томаса; внушила себе, что испытываю восторг от одного его вида; затем вооружилась бутербродом с сыром (сногсшибательно!) и заговорила с Ингой.

Между тем, вечеринка двигалась своим путем, присутствие нашего либерального профессора и его супруги ограничивало вероятность опасных поворотов. Закрутился диск пластинки, граммофон выдал нечто такое, что повергло бы в ужас нашего профессора, не будь он либералом, терпимо относящимся к увлечениям молодежи. Начались танцы.

Мне было девятнадцать лет, и я танцевала всего два раза в жизни: с отцом, когда семья решила отпраздновать мое шестнадцатилетие, и с двоюродным братом, тогда же. Не помню, чтобы это доставило мне особенное удовольствие; я двигалась под возгласы матери: «Кати, не сутулься! В такт, Кати, в такт!» С тех пор я не имела ни малейшего желания повторить подобное развлечение.

Я положила на тарелку картофельного салата и, не спеша, расправлялась с ним под музыку, когда внезапно до меня дошло, что я уже довольно давно являюсь объектом чьего-то пристального внимания. Я поняла, что это мужское внимание. Я растерялась. Мне сделалось как-то неловко. Я почти машинально поставила на стол тарелку, отложила вилку, отерла губы носовым платком, одернула жакет и подумала о своей скромной прическе (пышные темные волосы я зачесывала наверх и высоко закалывала). Таинственный «он» продолжал наблюдать за мной. Я начала нервничать и подумывать об уходе, даже сделала несколько шагов по направлению к двери. «Он» заметил и тоже начал действовать. Прямо передо мной внезапно очутился довольно высокий молодой человек. «Он» дружелюбно улыбался, и даже я при всей своей неопытности поняла, что «он» изо всех сил старается преодолеть природную застенчивость. Я растерялась еще больше. Кто он? Какое ему до меня дело? Мне захотелось резко крикнуть, чтобы он оставил меня в покое. Это внезапное, впервые в моей жизни проявленное ко мне мужское внимание напугало и всполошило меня. Еще бы! Ведь оно представлялось мне угрожающим, грозившим нарушить привычный мой уклад.

Наверное, на моем лице отразилось такое недовольство, что мой непрошеный вздыхатель совсем смутился.

– Вы Катарина? – пробормотал он. – Я… э-э… много слышал о вас…

– От кого же?

Я сама изумилась резкости, прозвучавшей в моем голосе. Но, господи, почему я так резка с ним? Да я просто груба, до неприличия груба. Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки. Мы растерянно стояли друг против друга. Я снова вынула из кармана носовой платок и принялась мять его в пальцах. Незадачливый кавалер заложил руки за спину.

Не знаю, что случилось бы дальше, но нас обоих выручила обаятельная незнакомка.

– Здравствуйте, Катарина! Я – Эмилия, Эми. Я так много слышала о вас. Мы с Иоганном опоздали к началу семестра. Мы из Берлина…

«Мы с Иоганном!» Я совершенно перестала понимать себя. Почему я, кажется, готова расплакаться в голос? Какое мне дело до того, что какая-то девица говорит о себе и об этом самом Иоганне «мы»! Я чувствовала, что щеки мои пылают. Усилием воли я заставила себя поднять глаза. Две пары дружелюбных глаз, навстречу моим; две чудесные улыбки. Что-то показалось мне странным. Но что? Незнакомка по-своему истолковала мою растерянность:

– Кати! Вы ведь позволите мне называть вас так? – я смущенно кивнула. – Вас удивляет наше с Иоганном сходство? Мы – близнецы…

Эти глаза, эти улыбки обезоруживали.

– Впервые вижу взрослых близнецов, – выпалила я. – Простите, что за чушь я несу!

Иоганн облегченно вздохнул. И вдруг мы все трое разом рассмеялись и почувствовали себя легко и свободно. Ганно пригласил меня. Я и не предполагала, что вальс и танго – это что-то изумительное. Через несколько упоительных мгновений мне уже казалось, будто я лечу, отталкиваясь носками легких туфель от начищенного паркета. Как-то незаметно мы оказались в центре внимания восхищенных гостей. Я с изумлением осознала, что восхищаются… мною! Да, да, представьте себе! Моей грацией, моим изяществом. И совершенно искренне. Растерянная, радостно возбужденная, я прервала танец, схватила Иоганна за руку и увлекла в другой конец комнаты. Он подвинул стул и принес лимонад в граненом бокале. Мне ужасно хотелось пить. Утолив первую жажду, я огляделась, ища Эмилию. А, вот она. Сестра Иоганна улыбнулась и покачала головой в ответ на приглашение Макса.

– Почему Эмилия не танцует? – спросила я. Голос мой невольно выразил теплоту и доверительность.

– У нее больное сердце, – серьезно проговорил Иоганн.

Я не понимала, как это произошло, но я слегка пожала его руку. И тотчас ужаснулась: что он может подумать об этом? Но почему, почему меня так волнует, что подумает обо мне этот незнакомый юноша? Нет, на сегодня довольно!

– Мне пора. Уже поздно, – я хотела, чтобы мой голос прозвучал решительно, но снова в нем прозвучали неожиданная откровенность и теплота.

– Мы проводим… – предложил Иоганн. Он больше не испытывал неловкости, а я сама не понимала, почему этот юноша кажется мне умным и своеобразным, мы ведь, в сущности, ни о чем не говорили.

– Мы уходим, Эми! – окликнул он сестру и замахал рукой, когда она повернулась к нам.

Эми и Ганно проводили меня до самого дома. Оба и вправду оказались умными, интересными собеседниками. Они умели не только говорить, но и внимательно слушать. Мы условились встретиться на следующий день после занятий и прогуляться в парке.

Ночью я долго не могла уснуть. Случилось то, чего я никак не ожидала: я понравилась молодому человеку! Мне не хотелось думать о нем: «влюбился»; само это слово вдруг показалось мне каким-то детским, ребяческим; можно было говорить, что я была «влюблена» в Томаса, но обо мне и Ганно так нельзя было говорить.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МОЯ СТАТЬЯ.ОПУБЛИКОВАНО В ЖУРНАЛЕ "ОСТРОВ"!

Остров, №34, март 2008
Фаина Гримберг
Из моих записей, которые называются:
«...ХОЛОДНЫХ И ГОРЕСТНЫХ...»

Любовь Воронкова... Кто бы мог подумать... Родилась в 1906 году. В «Литературной энциклопедии» сказано, что в Москве, «в крестьянской семье». Разве Москва была деревней?.. Ну, фиг ее знает, где, когда и как родилась. Окончила педагогическое что-то; институт, кажется... Детская писательница, тексты входили в хрестоматии для младших школьников, что-то написала совместно с К.В. Воронковым, мужем, наверное; вроде бы пьесу по мотивам «Василия Теркина». Воронков К.В. – из номенклатуры союза советских писателей... Как говорится, известно всё и... ничего!.. Героинями повестей Воронковой обычно бывали маленькие девочки, разные там Аленки, Валентинки и Таиски. Повесть «Девочка из города» экранизирована... В общем-то даже и вполне себе приличная детская литература; про то, как девочки играют, озорничают немножко, мило вполне себе... Я это всё не перечитывала со времен короткого периода студенческой жизни, когда интересовалась детской литературой… И вот… Сижу в библиотеке, делать что-то мне нечего, открываю повесть Л.Воронковой «Гуси-лебеди». Повесть написана после войны, пятидесятые, значит, годы. И начинается эта повесть таким образом, как будто Л.Воронкова – никакая не Л.Воронкова, а... Габриэль Гарсиа Маркес! Представьте себе, деревенская девочка Аниска, десяти примерно лет, сидит на корточках у муравейника, муравьи бегают по ее босым ногам, а она внимательно наблюдает за интересным зрелищем: муравьи поймали червяка и тащат в муравейник. Аниска вдруг смотрит на окружающие деревья и травы, затем, «улыбнувшись неизвестно чему, снова устремляла свои темно-серые, немножко косые глаза на червяка и муравьев». И что это, извините, значит? Какие все-таки у этой Аниски брутальноватые наклонности! Или она полагает, что муравьи приглашают червяка в гости?
Фон, скажем так, на коем развернется дальнейшее повествование, тоже что-то невеселый. В деревне Аниски живут бедно, так бедно, как будто описывает всё это не Л. Воронкова, а какой-нибудь Григорович или Златовратский. У Аниски нет школьной формы, у Аниски всего два платьица, у Аниски нет обуви, кукол у Аниски, разумеется, тоже нет; она даже не знает, как в них играть. Аниска никогда не видела телефонного аппарата, колбаса для Аниски – невиданное лакомство. Целыми днями Аниска занимается тяжёлым физическим трудом: под палящим солнцем пропалывает огород, управляется с граблями и т.д. Со времен Григоровича и Златовратского вроде бы ничего не изменилось. Со школой также не всё ладно. Аниска во втором классе, а должна бы быть в четвертом, но ей учиться некогда. А хорошей едой Аниска считает ржаные пироги с морковью и лесные ягоды.
Кроме: всего прочего, Аниска имеет весьма заметный физический недостаток, она косоглазая. И явно не «немножко». Сверстники очень даже хорошо видят, каковы ее глаза и дразнят Косулей. Причем, дразнят так, как будто Л. Воронкова – никакая не Л. Воронкова, а... ну, Сэлинджер что ли...
«– А она у нас косая, – объяснила Лиза, – у нее один глаз к носу забегает.
– Глаза по ложке, не видят ни крошки, – сказала румяная Верка и засмеялась.
А Танюшка сквозь смех скорчила рожу и вытаращила глаза, представляя Аниску».
Нет, этим Сэлинджерам до Л. Воронковой и ее сюра далеко! Разве мог бы Сэлинджер написать: «А он у нас калека! – Объяснил Джонни. А румяный Пит засмеялся. А милый Билли скорчил рожу». Прелестное сочетание; с одной стороны: «объяснила», «румяная», «Танюшка»; с другой – «Косуля», «рожа». И всё это в одном флаконе.
Забавы у этих самых крестьянских детей тоже своеобразны. Они не понимают, почему Аниска не дает им развлекаться, почему она лезет в драку, когда всего-то навсего: «крылья у слепня оторвешь», грача подшибешь... И в самом деле, почему она в таких обыкновенных случаях дерется? А потому что она вообще – «странная», «чуднáя». Спокон веков и во всем мире косые глаза – некий знак принадлежности к иному миру, знак этой самой «инаковости» и даже принадлежности к этой самой нечистой силе. Недаром лучше всего Аниска чувствует себя в лесу, в этой традиционной обители таинственных языческих божеств.
И вот в этом довольно-таки диком мирке появляется новая девочка. Воспользуемся термином современной социологии и философии и назовем ее: «другая». Прежде всего Светлана «другая», потому что выглядит не так, как деревенские девочки. На ней хорошее платье, волосы заплетены в аккуратные косички и украшены бантами. Надо отметить, что на подобный внешний вид деревенские девочки реагируют так, как будто Л. Воронкова – вовсе не Л. Воронкова, а… Д. Свифт! То есть реагируют, как настоящие йэху: «Лиза кружилась возле нее, щупала ее платье, разглядывала пуговки на груди». Необычен не только внешний вид Светы, приехавшей из того самого «города» – к бабушке погостить; необычно и поведение Светы. Она понимает, что Аниске жаль подшибленного грача и слепня с оборванными крыльями; она не понимает, как можно издеваться над человеком за его физический недостаток; ей не интересно и неприятно смотреть, как «лягушки мух ловят», последнее даже для Аниски представляет интересное зрелище. Итак, Света – по сути – носитель западноевропейских цивилизационных ценностей. Здравствуйте! Любопытно, что деревенские девочки без споров признают престижность этих ценностей, хотя и не полагают их приемлемыми для себя, и, кстати, с удовольствием берут, что называется, реванш, немного насмешливо замечая, что Света не приспособлена к тяжелому сельскому труду. Но издеваться над ней, как издеваются над Аниской, они не смеют.
Аниска же смотрит на Свету совсем иначе. Ее сердце, прежде отданное одной лишь природе, теперь, скажем так, раскрывается. Начинается история. История чего? Разумеется, любви. Например, если Аниску заменять на мальчика Андрюшку, к примеру, то получается типичная для детской литературы во всех странах мира (где, конечно, существует детская литература!) история этой самой «дружбы» девочки и мальчика, с прозрачными намеками на то, что эта самая «дружба» на самом деле – любовь.
Помимо особенностей внешности и поведения Светланы, которые появились благодаря Светланиной «цивилизованности», Аниску вообще привлекает Светланина внешность: «Она никогда не думала, чтобы у человека могло быть такое белое лицо, как у этой девочки и такие прозрачные нежные голубые глаза». Эта «природная» внешность, оказывается, имеет важное значение для Аниски. Она делится впечатлениями о подруге с отцом, которого, кстати, тоже считают «странным»: «Светлана хорошая. И зубки у нее хорошенькие...» То есть «хорошая» означает «добрая», «цивилизованная», но это «хорошая» стоит в одном, что называется, ряду с «хорошенькими зубками».
Аниска влюблена; Что делать? Как заслужить любовь этого самого объекта своей влюбленности? Извечный вопрос, мучающий влюбленных. Света вместе с девочками отправляется полоть капустные гряды, но не может выдержать тяжелой работы. Конечно же, Аниска полет гряды за нее. Но Свету, которая, в сущности, девчушка самая обычная, пугает влюбленность «странной», «чуднóй» Аниски: «А я и не просила... Я бы и сама... Я не могу, да?..» Света – конформистка и отнюдь не намеревается бросать вызов своему новому, хотя и временному окружению. Но в конце концов все смиряются перед силой Анискиного упорного чувства, перед упорным желанием как-то проявить это чувство. Смиряется и Светлана:
«– Анисочка! Я всегда буду с тобой водиться! Я к тебе сегодня играть приду – вот увидишь! Я всё время буду с тобой!..»
Если исключить глагол «играть», получится, право, настоящее признание в любви.
Аниска счастлива. Она хочет, подобно всем влюбленным, осыпать возлюбленную дарами: добыть мед из шмелиного гнезда, поймать удивительно красивую птицу. И, разумеется, она передает для любимой собранный поздним вечером букет. А капризная Света, в свою очередь, просит бабушку:
«– Только не ставьте ко мне, – сказала Светлана, – а то от него голова заболит. Я завтра посмотрю...»
Надо сказать, уж кстати, что взрослые в повести Л. Воронковой ведут себя удивительно! Бабушка и мама журят Свету за то, что она... не отвечает на дружбу Аниски! Урок дочкам, как говорится. Называйте вашу любовь этой самой «дружбой» и никаких проблем не будет.
Конформистка Светлана, однако, вскоре оставляет Аниску, убегает к девочкам, не странным и не влюбленным в городскую гостью. Это – измена. Аниска в отчаянии. Она швыряет игрушки Светы, бросает подаренную заколку: «... Косуля тем временем обнимала в перелеске березку, прижималась щекой к ее прохладной коре и шептала, едва удерживая слезы:
– Ой! как мне скучно! Ой, как мне скучно-скучно!»
Любовная драма, и даже в народном, фольклорном духе; с березкой, на которую изливается в отчаянии сугубо телесная нежность – эти обнимания и прижимания! – предназначенная на самом деле для возлюбленной!
Нарочно для Светланы Аниска идет на деревенское преступление: крадет пирог с морковью. Но Светлана не ценит, обзывает Аниску «жульницей». Но потом снова происходит примирение, уж очень упорно чувство Аниски.
«Любила ее Светлана или нет? Трудно было Аниске понять. Нынче любила, а завтра обижала. Правда, Аниска никогда не говорила о своих обидах, хотя эти обиды каждый раз все тяжелей ложились ей на сердце. Но стоило Светлане кликнуть ее, Аниска бежала к ней полная радости».
Сразу предупреждаю, что у Воронковой стоит: «Дружила с ней Светлана или нет?.. Нынче дружила, а завтра обижала». Но в данном конкретном случае «дружба», «дружить» – явные эвфемизмы, заменители слов «любовь», «любить». И правда, какие чувства и настроения может, оказывается, вызывать эта самая «дружба»:
«Кто самый счастливый ходил по земле в этот вечер? Кому усмехалось заходящее солнце? Кому светили веселые звезды?
Это Аниске усмехалось солнце, это ей светили звезды, это она, счастливый человек, легким шагом ходила по земле».
Традиционно в текстах природные явления, все эти звезды, солнце и проч., своеобразно откликаются все-таки не на человеческую дружбу, а на человеческую любовь!
Но вот за Светланой приезжает мама. И тут Л. Воронкова преображается в настоящую Сафо! У Аниски налицо все физические признаки любовного отчаяния. «...Аниска медленно подошла к Светлане, у нее ноги почему-то стали очень тяжелыми в сознании осталось только одно:
«Уезжает...»...
Аниска неподвижными глазами смотрела на Светлану и ничего не говорила…» И Светлана поняла, «что большое горе слов не имеет». Бабушка уверена, что ее внучка вскоре забудет Аниску, но…:
«– Нет, – глухо, но твердо возразила Аниска и вскинула на Светлану блестящие от слез глаза».
Теперь остается только, чтобы Аниска сделалась это самое – Сафино – «зеленее травы». Аниска ждет, но Светлана и не собирается клясться, что будет ее помнить.
Далее, по дороге на станцию, происходит удивительный разговор Светланы с мамой. Мама упрекает дочку в равнодушии:
«– А разве ты не видела, как эта девочка тебя любила!
Светлана пожала узенькими плечиками:
– А все-таки почему я виновата? Я ведь не просила ее меня так любить!
Мама ничего не ответила. Она не знала, что ответить на это своей рассудительной дочке».
Итак, вещи названы, то есть не вещи, а эти самые чувства названы своими именами и глагол «любить» получает полные права гражданства. Все бы мамы были такие толерантные, как Светланина! Между тем Аниска страдает: «…тоска, словно костер, охватила Аниску...» Ей хочется покинуть родные места, улететь вместе со стаей диких гусей, но – увы! – улететь невозможно. «Аниска, понурив голову, брела по стерне». Собственно, этой фразой повесть кончается. Но тут вмешивается цензура или самоцензура и... появляется односельчанка Аниски, девочка Катя, она подбегает к Аниске, зовет ее в школу, где Аниску непременно примут в пионеры: «Катя... подала Аниске руку и повела за собой. И рука у Кати была крепкая и теплая, какою всегда бывает рука друга». Но ведь не похожа Аниска на человека, который потеряв одну любовь, тотчас же готов предаться другой любви!..
И что за историю нам, в сущности, рассказали? Да, да, что-то такое шатобрианско-руссоистское, что-то такое, душно пахнущее одеколоном Киплинга и пованивающее портянкой Шукшина; что-то такое о любви этого самого «естественного человека», пейзанина, наделенного от природы сильными чувствами, к бесчувственному, хотя и цивилизованному горожанину! Но как рассказали-то! Кажется, единственный раз во всей мировой литературе рассказали на материале, так скажем, лесбийских страстей. Ай да Любовь Федоровна, сукина дочь, ай да впереди планеты всей! Вот вам и пироги с морковью!