Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "ДРУГ ФИЛОСТРАТ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО РОДА РУССКОГО"

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) «ДРУГ ФИЛОСТРАТ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО РОДА РУССКОГО»

…. Андрей без жалости, естественно, без даже и малейшей мысли о жалости, принялся пинать, ловчась, воз¬можную свою убийцу. Он схитрился ухватить ее за шею, ху¬дую и тонкую. Чувство радости освобождения, радости вза¬хлеб охватило все его существо, когда пальцы ее на его шее ослабли. Довершая свое освобождение, он с силой юношес¬кой оттолкнул от себя старую мучительницу. Раздались дроб¬ные звуки падения. Старуха упала на пол, ударившись голо¬вой; тонкая ниточка крови, нарастая, покатилась из уголка скосившегося рта; странная блаженная улыбка явилась на гу¬бах тонких и почти бесцветных; глаза были закрыты...
Разумеется, Раиса Ивановна Андрея не узнала. Она его ни¬когда не видела и никакое чутье в се давным-давно крепко ус¬нувшем уме не пробудилось. Она осознала лишь, что перед ней явилось молодое мужское существо. Не то чтобы она осо¬знанно приняла его за юного Прокофия и ощутила и себя дев¬чонкой. Все действия ее были бессознательны. Можно ска-зать, что некая интуиция призывала ее сделать нечто в отно¬шении к этому юному мужскому существу, прикоснуться, ух¬ватить. Она вовсе не намеревалась душить его... Явственные телесные ощущения удара от падения и истечения крови дей¬ствительно позволили ей на какое-то мгновение ощутить се¬бя девчонкой, той самой, которую мальчишка Прокофий вдруг, резко принудил сделаться женщиной... Молниеносное озарение разума пронзило мозг дряхлой старухи. Она еще ус¬пела удивиться тому, что вновь превратилась в девочку, да, это смерть? А ведь О смерти вроде бы иное сказывали... Ста¬ло быть, врали... Она еще успела улыбнуться своему превра¬щению И умерла С улыбкой на дряхлых устах...
Однако Андрею не было времени удивляться, дивиться этой странной улыбке. Было больно шее, но не было време¬ни потереть. От этого внезапного костяного падения стару¬хи опрокинулись свечи в подсвечниках. И теперь огонь,
сильный и яркий, разносился, разрастался, вздымая алые пе¬реливчатые гребешки в строении ветхом.
Это происходило как бы мгновенно. Это был пожар. Дей¬ствуя совершенно по наитию, Андрей кинулся бежать, пере¬метнулся через перильца лестницы, рванулся к мужику, спя-щему караульщику, затряс его, замолотил кулаками, крича во весь голос:
- Пожар!.. Пожар!...
- Пожар! - оглашенно подхватил мужик, вскакивая одним махом. Он оттолкнул Андрея и первым выскочил наружу. Ан¬дрей прыгнул за ним. Уже началась обычная пожарная сума-тоха, озаряемая жарким пламенем. Андрей, не думая, бежал, летел, что есть духу, прочь, прочь, К лесу. От леса - внезап¬но - резко - вбок - по накатанной снежной дороге..,
Наконец он остановился. Сообразил, несмотря на темно¬ту, что добежал до сарлейской рощи. Теперь он понимал, что совершил побег. Он внезапно понял также, что причиной его побегу не только все то, что ему внезапно же случилось натворить, и даже, в сущности, и не столько оно явилось при¬чиной, сколько уже давно, пожалуй, хотя и неприметно креп¬нувшее в его душе большое желание этот побег наконец-то со¬вершить и тем самым совершенно переменить свою жизнь.
Он наконец-то получил возможность потереть шею, все еще болевшую. После быстрого и долгого бега ему не было холодно, хотя одет он был легко. Ветхий холодный зипун и ветхие же сапожки, валяные из козьей шерсти, не могли его особенно согревать. Кроме того он был гологлавый. без шап¬ки, которую потерял в «старом доме». Отсутствие рукавиц то¬же не могло согревать. Он немного приустал и пошел медлен¬нее, а потому и сделалось холоднее. Он обошел Сарлеи, уже совсем рассвело и он почувствовал голод...
Oн, в сущности, не так хорошо знал большую жизнь, дале¬кую от малой жизни, которую он проводил до сих пор. Баяли о сарлейском одном беглеце, бежавшем из солдат и прятав-шемся в известной роще. Он просил хлебца у девок-ягодниц. Они его и выдали. Управляющий нарядил в рощу мужиков и его скоро поймали... Конечную цель своего бегства мальчик также смутно представлял себе. Кажется, надо было стрс- миться куда-то в далекие степи или же за пределы Российско¬го государства... Наконец он ослаб и присел под деревом, привалившись к стволу. Это могло совсем худо кончиться . если бы не то самое отчаянное желание, жажда жить, ко¬торая подняла его на ноги и заставила передвигаться вперед, хотя и с большим трудом. На счастье свое встретил он сарлейского мужика-мордвина в чапане на дровнях, поделивше¬гося с ним ломтем ржаной лепешки, жестким и захолодев¬шим, но все же хлебом. Андрей к тому времени сильно про¬мерз и едва мог говорить. Мужик живо смекнул, что видит бег¬леца. Андрей в отчаянии просился, чтоб довезли до села, в избу - погреться. Но мужик не мог сделать ему даже этого одолжения из страха перед возможным доношением управля¬ющему. Он только посоветовал Андрею добраться до имения князя Грузинского. Проситься на дровни было бессмыслен но, от медленного их движения Андрей вконец заколел бы. А так бежать было недалеко, то есть версты четыре, значит, где-то километров около пяти на современный наш пересчет...
Андрей нашел силы добежать, постучался в окраинную из¬бу, и только тут лишился чувств.
Неделю он провалялся больной на печи в людской избе. Затем еще неделю отъедался хлебом и щами, разок даже с убо¬иной. Затем его нарядили на работу - постройку дома камен¬ного.
Князь Георгий Грузинский приходился, кажется, потом¬ком или родичем имеретинскому царю Арчилу, выехавшему В Россию в конце XVII столетия. Арчилу были подарены и за-крепощены терюхане - нижегородская мордва; по указу Фе¬дора Алексеевича в конце самом его царствования. Но, впро¬чем, я не знаю в точности, действительно ли род киязей Гру-зинских прямо относится к Арчилу...
В имении князя Грузинского принимали беглых. Это, ра¬зумеется, полагалось противозаконным, однако же окрест¬ные помещики не рисковали действовать против важного аристократа, живавшего в своем имении лишь наездами. Приемка беглых обеспечивала, разумеется, даровую рабочую силу для мельниц и винокуренного завода, действовавших в имении. Но был и риск, поскольку сдерживать людей отчаян-
ньгх и отчаявшихся возможно было сильными наказаниями и угрозой выдачи. Но все равно они могли решиться на край¬ность, на поджог, например, или на убийство управляющего. В этом имении Андрей провел четыре года на тяжелых ра¬ботах. Он сделался взрослым и сильным юношей, несмотря на дурное пропитание и побои наказательные. Три раза Анд¬рей пытался бежать, но его ловили и так охаживали батога¬ми, что едва не покалечили вовсе. Впрочем, его и ценили, он был сильный и толковый работник. В обиду он себя не давал, и сотоварищи его, которые были все его гораздо старше, по¬кровительствовали ему и уважали. Здесь, в кругу сотовари¬щей, прокололи ему правое ухо (тогда было в обычае колоть правое) и вдели оловянную серьгу. У него обнаружился хоро¬ший теноровый голос, протяжный и звонкий. Просили его петь, особенно когда он затягивал свои любимые, которые певал и впоследствии:
Зее-озды с неба упада-ают, Ви-хal_book_28223ри по земли-и бушуют. Змеи огненны стремятся.
И другую:
На-а людску-ую злу-ую гибель...
Во-олга, ты Iio-олга матушка!
Широко Ro-олга разлива-алася,
Со крутыми-ибер ега-ами поравнялася,
Понмшала вел го-оры, до-алы.
Все сады зеленые.
О-астайался один зелен сад,
Што-о во-а том са-аду част рахитов куст;
По-од кустиком беда лежит.
Беда лежит - тело-о белое,
Тело-о белое молодецкое:
Резвы ноженьки вдоль дорожжъки-и.
Белы ручеиьки-и на белой груде,
Соплеч, голо-овушка сокатиласа-а...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

отрывок из книги фаины гримберг (ГАВРИЛИНОЙ) "друг филострат, или история одного рода русского".

Андрей ужаснулся ощущению смерти, своей смерти, столь близкой и совершенно им нежданной. Но тотчас же природ¬ная сметливость вкупе с таким четким и ясным ощущением собственного тела, его членов и особенностей, напомнили мальчик^' о свободности его рук и ног для действий сильных и решительных. Андрей без жалости, естественно, без даже и малейшей мысли о жалости, принялся пинать, ловчась, воз¬можную свою убийцу. Он схитрился ухватить ее за шею, ху¬дую и тонкую. Чувство радости освобождения, радости вза¬хлеб охватило все его существо, когда пальцы ее на его шее ослабли. Довершая свое освобождение, он с силой юношес¬кой оттолкнул от себя старую мучительницу. Раздались дроб¬ные звуки падения. Старуха упала на пол, ударившись голо¬вой; тонкая ниточка крови, нарастая, покатилась из уголка скосившегося рта; странная блаженная улыбка явилась на гу¬бах тонких и почти бесцветных; глаза были закрыты...
Разумеется, Раиса Ивановна Андрея не узнала. Она его ни¬когда не видела и никакое чутье в се давным-давно крепко ус¬нувшем уме не пробудилось. Она осознала лишь, что перед ней явилось молодое мужское существо. Не то чтобы она осо¬знанно приняла его за юного Прокофия и ощутила и себя дев¬чонкой. Все действия ее были бессознательны. Можно ска¬зать, что некая интуиция призывала ее сделать нечто в отно¬шении к этому юному мужскому существу, прикоснуться, ух¬ватить. Она вовсе не намеревалась душить его... Явственные телесные ощущения удара от падения и истечения крови дей¬ствительно позволили ей на какое-то мгновение ощутить се¬бя девчонкой, той самой, которую мальчишка Прокофий вдруг, резко принудил сделаться женщиной... Молниеносное озарение разума пронзило мозг дряхлой старухи. Она еще ус¬пела удивиться тому, что вновь превратилась в девочку, да, это смерть? А ведь О смерти вроде бы иное сказывали... Ста¬ло быть, врали... Она еще успела улыбнуться своему превра¬щению И умерла С улыбкой на дряхлых устах...
Однако Андрею не было времени удивляться, дивиться этой странной улыбке. Было больно шее, но не было време¬ни потереть. От этого внезапного костяного падения стару¬хи опрокинулись свечи в подсвечниках. И теперь огонь,
сильный и яркий, разносился, разрастался, вздымая алые пе¬реливчатые гребешки в строении ветхом.
Это происходило как бы мгновенно. Это был пожар. Дей¬ствуя совершенно по наитию, Андрей кинулся бежать, пере¬метнулся через перильца лестницы, рванулся к мужику, спя¬щему караульщику, затряс его, замолотил кулаками, крича во весь голос:
- Пожар!.. Пожар!...
- Пожар! - оглашенно подхватил мужик, вскакивая одним махом. Он оттолкнул Андрея и первым выскочил наружу. Ан¬дрей прыгнул за ним. Уже началась обычная пожарная сума¬тоха, озаряемая жарким пламенем. Андрей, не думая, бежал, летел, что есть духу, прочь, прочь, К лесу. От леса - внезап¬но - резко - вбок - по накатанной снежной дороге..,
Наконец он остановился. Сообразил, несмотря на темно¬ту, что добежал до сарлейской рощи. Теперь он понимал, что совершил побег. Он внезапно понял также, что причиной его побегу не только все то, что ему внезапно же случилось натворить, и даже, в сущности, и не столько оно явилось при¬чиной, сколько уже давно, пожалуй, хотя и неприметно креп¬нувшее в его душе большое желание этот побег наконец-то со¬вершить и тем самым совершенно переменить свою жизнь.
Он наконец-то получил возможность потереть шею, все еще болевшую. После быстрого и долгого бега ему не было холодно, хотя одет он был легко. Ветхий холодный зипун и ветхие же сапожки, валяные из козьей шерсти, не могли его особенно согревать. Кроме того он был гологлавый. без шап¬ки, которую потерял в «старом доме». Отсутствие рукавиц то¬же не могло согревать. Он немного приустал и пошел медлен¬нее, а потому и сделалось холоднее. Он обошел Сарлеи, уже совсем рассвело и он почувствовал голод...
Oн, в сущности, не так хорошо знал большую жизнь, дале¬кую от малой жизни, которую он проводил до сих пор. Баяли о сарлейском одном беглеце, бежавшем из солдат и прятав¬шемся в известной роще. Он просил хлебца у девок-ягодниц. Они его и выдали. Управляющий нарядил в рощу мужиков и его скоро поймали... Конечную цель своего бегства мальчик также смутно представлял себе. Кажется, надо было стрс- миться куда-то в далекие степи или же за пределы Российско¬го государства... Наконец он ослаб и присел под деревом, привалившись к стволу. Это могло совсем худо кончиться . если бы не то самое отчаянное желание, жажда жить, ко¬торая подняла его на ноги и заставила передвигаться вперед, хотя и с большим трудом. На счастье свое встретил он сарлейского мужика-мордвина в чапане на дровнях, поделивше¬гося с ним ломтем ржаной лепешки, жестким и захолодев¬шим, но все же хлебом. Андрей к тому времени сильно про¬мерз и едва мог говорить. Мужик живо смекнул, что видит бег¬леца. Андрей в отчаянии просился, чтоб довезли до села, в избу - погреться. Но мужик не мог сделать ему даже этого одолжения из страха перед возможным доношением управля¬ющему. Он только посоветовал Андрею добраться до имения князя Грузинского. Проситься на дровни было бессмыслен но, от медленного их движения Андрей вконец заколел бы. А так бежать было недалеко, то есть версты четыре, значит, где-то километров около пяти на современный наш пересчет...
Андрей нашел силы добежать, постучался в окраинную из¬бу, и только тут лишился чувств.
Неделю он провалялся больной на печи в людской избе. Затем еще неделю отъедался хлебом и щами, разок даже с убо¬иной. Затем его нарядили на работу - постройку дома камен¬ного.
Князь Георгий Грузинский приходился, кажется, потом¬ком или родичем имеретинскому царю Арчилу, выехавшему В Россию в конце XVII столетия. Арчилу были подарены и за¬крепощены терюхане - нижегородская мордва; по указу Фе¬дора Алексеевича в конце самом его царствования. Но, впро¬чем, я не знаю в точности, действительно ли род киязей Гру¬зинских прямо относится к Арчилу...
В имении князя Грузинского принимали беглых. Это, ра¬зумеется, полагалось противозаконным, однако же окрест¬ные помещики не рисковали действовать против важного аристократа, живавшего в своем имении лишь наездами. Приемка беглых обеспечивала, разумеется, даровую рабочую силу для мельниц и винокуренного завода, действовавших в имении. Но был и риск, поскольку сдерживать людей отчаян-
ньгх и отчаявшихся возможно было сильными наказаниями и угрозой выдачи. Но все равно они могли решиться на край¬ность, на поджог, например, или на убийство управляющего. В этом имении Андрей провел четыре года на тяжелых ра¬ботах. Он сделался взрослым и сильным юношей, несмотря на дурное пропитание и побои наказательные. Три раза Анд¬рей пытался бежать, но его ловили и так охаживали батога¬ми, что едва не покалечили вовсе. Впрочем, его и ценили, он был сильный и толковый работник. В обиду он себя не давал, и сотоварищи его, которые были все его гораздо старше, по¬кровительствовали ему и уважали. Здесь, в кругу сотовари¬щей, прокололи ему правое ухо (тогда было в обычае колоть правое) и вдели оловянную серьгу. У него обнаружился хоро¬ший теноровый голос, протяжный и звонкий. Просили его петь, особенно когда он затягивал свои любимые, которые певал и впоследствии:
Зее-озды с неба упада-ают, Ви-шри по земли-и бушуют. Змеи огненны стремятся.
И другую:
На-а людску-ую злу-ую гибель...
Во-олга, ты Iio-олга матушка!
Широко Ro-олга разлива-алася,
Со крутыми-ибер ега-ами поравнялася,
Понмшала вел го-оры, до-алы.
Все сады зеленые.
О-астайался один зелен сад,
Што-о во-а том са-аду част рахитов куст;
По-од кустиком беда лежит.
Беда лежит - тело-о белое,
Тело-о белое молодецкое:
Резвы ноженьки вдоль дорожжъки-и.
Белы ручеиьки-и на белой груде,
Соплеч, голо-овушка сокатиласа-а...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О ЛЮБВИ

«...Ах, сокровище мое, если ты бросишь меня, я буду знать, что ты сам выдумал причину покинуть меня, и мне остается только мучиться мыслями о том, что ты не любил меня никогда. Торопясь ответить тебе быстро и ясно, я посылаю тебе тысячу поцелуев, которые ты, быть может, тотчас отвергнешь. Но я буду вечно верна тебе, я обнимаю тебя, испытывая самую жгучую страсть к тебе в своем сердце, том самом, которое тебе было угодно омрачить. Но я готова получить от тебя любой ответ. Даже смерть от твоей руки будет мне мила...»
Французский литератор, которому влюбленная женщина написала эти строки, известен фактически всем, даже тем, которые не прочитали ни одной страницы его сочинений! Попытайтесь угадать, кто он...
У него такая – по-русски – древесно-цветочная фамилия… Да, вы угадали – это де Сад!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "ТАЙНА МАГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ".

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) «ТАЙНА МАГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ» (РОМАН НААИСАН ОТ ЛИЦА ЯКОБА ЛАНГА – ВЫМЫШЛЕННОГО АВТОРА). БЕРЛИН – ДВАДЦАТЫЕ ГОДЫ ДВАДЦАТОГО ВЕКА. СТУДЕНТ ПАУЛЬ ГОЛЬДШТАЙН ЗАБЛУДИЛСЯ В МИРАХ НАСТОЯЩЕГО, ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО И ОТДАЛЕННОГО БУДУЩЕГО. ОДНАЖДЫ ОН ПОЛУЧАЕТ ПИСЬМА ИЗ ТЕРЕЗИНСКОГО ГЕТТТО.
Глава тридцать первая Письма
Пауль ощутил, что его сознание свободно от сознания Сета Хамвеса. Это уже воспринималось как неудобство, как нечто непривычное. Была какая-то пустота. Ни одной мысли, ни тени чувства, не на чем сосредоточиться, не на что опереться. Пауль ощутил себя блуждающим в этой пустоте.
Нарастало раздражение. Ему вновь хотелось стать Сетом Хамвесом.
Но вдруг пустота заполнилась. Пауль ожидал каких-то египетских картин, ведь это было то, чем он теперь жил. Но вместо этого увидел себя в полутемной комнате на застланной постели. Он лежал одетый и бережно обнимал незнакомую девушку. Кажется, она плакала. Юбка на ней была короткая, виднелись длинные ноги в чулках телесного цвета, очень тонких. Но лицо Пауль не мог разглядеть. Зато он видел свое лицо, выражение предельной нежности делало его немного комичным и похожим на лицо Марйеба.
Темноту прорезал яркий дневной свет. Девушка сидела на зеленой поляне светлым полднем. Она обхватила руками приподнятые колени, блузка на ней была светлая.
Теперь он узнал эту девушку. Светлые волосы забраны в тяжелый узел на затылке, глаза темные, очень живые под темными бровями. Такое лицо по описанию Баты имела Атина, греческая возлюбленная Марйеба.
Видение исчезло. Теперь в полутьме перед глазами Пауля начали высвечиваться исписанные крупным округлым почерком бумажные листки. Почерк был девичий, убористый почерк девушки, самолюбивой, нетерпеливой, немного самоуверенной. Письма написаны были на каком-то славянском языке. На чешском? Или на польском? Какой это язык, Пауль не знал, но сейчас, читая эти письма, понимал этот язык. Значит, ему предстояло этот язык выучить? Кто была эта девушка? В письмах она называла его на славянский лад — «Павел»…
«Привет, симпатяга!
Настроение ужасное! До полудня проторчала у зубного. Видела Даниэлу, она передает тебе привет. Спасибо за лекарства и открытку. Отец Милены считает, что наш переезд все-таки состоится. Представляю себе всю эту суету! А вообще-то у нас ничего интересного не происходит. Все интересное у тебя, в сказочном Нью-Йорке…»
(Пауль не удивился тому, что окажется в Нью-Йорке, хотя вовсе и не собирался в Америку; он почувствовал, как скривились губы в грустной саркастической усмешке. Нью-Йорк отнюдь не виделся ему «сказочным»; наоборот, в этом городе ему было неуютно, одиноко. Суть отчаянного положения заключалась в том, что с одной стороны надвигалась угроза физической гибели; и, кажется, именно от этой угрозы он и спасался; с другой стороны терзала безысходность. Сунув руки в карманы темного пальто, он остановился на узкой улочке возле переполненного мусорного ящика; улочку стискивали дома с маленькими магазинчиками внизу, вывески были на английском и на идиш древнееврейскими буквами. Это и был Нью-Йорк. И еще Пауль понял, что хотя он и старше этой девушки, она привыкла воспринимать его не как взрослого мужчину-покровителя, но почти как своего сверстника. Впрочем, это было ему даже приятно…)
«Я без конца сижу за книгами, папа грозился, что спрячет все книги, но вынужден был смириться. Мама уселась вязать мне кофточку и заявила, что если мне непременно нужна шаль, то пусть я тоже сяду за спицы. Так что, как видишь, я поставлена перед сложной проблемой. Юлия становится все красивее; кажется, я всерьез начинаю гордиться своей очаровательной сестрой. Сегодня вечером она на вечеринке, у кого-то из своих одноклассников. По радио передают „Кукушку“, только что отзвучала „Рио-Рита“, а мне грустно без тебя. Как ты? Пишу и не знаю, прочтешь ли ты мое письмо? Чао!
Твоя А.».
(Теперь Пауль знал, что он почувствует и подумает, прочитав это письмо. Он знал, что ему поспешный его отъезд в Америку увидится напрасным. Он подумает: а так ли уж реальна эта угроза физической гибели, от которой он так позорно-панически бежал? Быть может, опасность преувеличена?..)
«Здравствуй, Павел!
Как всегда остаюсь твоей неуравновешенной А. Не успела я немного успокоиться после всех хлопот переезда и примириться с тем, что еще неизвестно сколько придется оставаться здесь, как вновь хлынула волна противоречивых слухов и предположений. Это настоящий кошмар, и конца не предвидится. Мы с Миленой ничего не можем понять. Вчера на грузовике привезли семью ее тетки. Все так ужасно! Я не знаю, что и думать, а тем более, что делать. Но определенно: с прежней жизнью покончено. И во всем этом ужасе меня огорчает еще и то, что прежде я была для своих родных предметом гордости, теперь я — сплошное разочарование. Боюсь говорить с мамой, мне даже страшно посмотреть ей в глаза. Мне хочется спрятаться от всех, как улитке в ракушку, и молча прозябать. Я чувствую, что потеряла тебя. Наверное, я глупа и уж, конечно, ты с полным правом можешь теперь называть меня „неисправимой пессимисткой“. Нет, как это глупо с моей стороны: надеяться на возвращение прошлого. Каждую свою ошибку, всякий свой неверный шаг человек искупает страданием. Но что же я такого сделала и сколько можно страдать? Неимоверная глупость — жаловаться именно тебе, но мне ведь некому больше пожаловаться. Ты-то уж точно ни в чем не виноват, и это нечестно — мучить тебя. Но, Павел, все так жестоко! И я чувствую, что это еще не конец, что еще должно произойти что-то ужасное. Я должна с кем-то делиться всеми своими мыслями, а Даниэлы рядом нет, и не знаю, где она теперь. Прости! Хотела написать тебе веселое жизнерадостное письмо, но видишь… Мне очень трудно писать тебе, или, если точнее, мне страшно писать тебе. Есть ли хоть какой-то смысл в том, чтобы описывать тебе весь этот здешний кошмар? Нет, дело совсем не в этом! Просто оборвалась какая-то нить, которая прежде связывала нас, что-то изменилось навсегда и я не смею тебе писать, как писала прежде. В Берлине я полагала, что даже если ты оставишь меня, мы все равно будем переписываться, и, то что называется, останемся друзьями; теперь я вижу, что все не так, и я ничего не знаю, не понимаю. Мне очень тяжело, ведь с тобой связано почти все в моей „взрослой“ жизни. Боясь, что не выдержу. Прошу тебя, сделай что-нибудь, помоги мне вырваться отсюда. Или все иллюзорно и бессмысленно? Я прошу тебя об одном: найди время и не лишай меня последней надежды.
А.».
(В сущности, помимо чувства вины перед этой девочкой, в жизни Пауля до Америки существовали еще и какие-то давно прервавшиеся, перегоревшие отношения с другой женщиной, матерью его сына. Сейчас Пауль не знал, что это были за отношения, но знал, что тогда, в Нью-Йорке, он будет их хорошо помнить и воспринимать как стыдные и мучительные. Но и это было еще не все. Он пытался понять: что же все-таки произошло? Может быть, и он и многие другие просто обрекли себя из пустого панического страха на прозябание в чужой стране? Лишиться родного языка! И при этом не иметь имени, которое открыло бы ему двери в редакции эмигрантских газет и крупных издательств…
«Беспардонная ложь, просто ложь, и статистика». К этой триаде Дизраэли Пауль тогда в Америке с удовольствием добавил бы четвертый пункт: «информация», то есть радио, газеты, слухи. Возможно, они содержали какую-то истину, но хищнически подхваченная крупными и мелкими амбициозными политиканами, сотни раз разыгранная примитивно, словно крапленая карта; эта истина уже не могла восприниматься в качестве истины. Да и была ли это истина? Для Пауля и многих других в то время вопрос будет формулироваться не настолько отвлеченно, но гораздо проще: действительно ли их друзьям и близким, оставшимся в Европе, грозит смертельная опасность?..)
«Привет, Павел!
Половина третьего ночи. Самое время для письма. Я одна. Милена недавно улеглась, но мне совсем не хочется спать. Мне страшно. Может быть, это и глупо, но мне все равно страшно. Очень холодно. Вчера я проснулась ночью и меня одолели мысли и воспоминания. Пишу при свече. Не знаю, о чем тебе написать. Хочу написать, и не знаю, о чем. Ах да, пресловутое бодрое письмо, которого ты, кажется, всегда ждал от меня, и уже, видимо, никогда не дождешься. А если бы я собралась с силами и написала такое письмо, разве ты поверил бы мне? Я давно поняла: смех ты предпочитаешь слезам, и постоянство — переменам. Хорошо, я попытаюсь. Хочешь? Помнишь, как ты весело называл меня „лентяйкой“ и шутливо упрекал за то, что я мало пишу… А я тогда писала тебе письма каждый день, в том самом злополучном блокноте. Но теперь ты уже никогда не увидишь этих писем, полных муки и отчаяния, у меня так и не хватило смелости отослать их тебе…
Я знаю, я должна написать, что все хорошо, что я спокойна. Но разве ты поверишь? Милене легче, она все рассказывает Марку, он тоже здесь и потому все понимает. Прости! Если бы я знала, где сейчас мама, отец, Даниэла, Юлия! Если бы я могла написать Даниэле! У меня никого не осталось, только ты. Но я давно уже стала бояться тебя. Не знаю, почему. Нет, знаю, конечно. Это очень просто: потому что ты не любишь меня больше. Или нет? Пишу и не знаю. Все так жестоко, так глупо, и ничего нельзя изменить. Конец всему!..
Но, милый, не могу! Чувствую, что пишу глупости, но не могу не писать! Столько всего накопилось! Дело вовсе не в том, что мы далеко друг от друга, просто я не могу превратиться в ту веселую и верную подругу, какая тебе нужна. Но тогда зачем? Зачем все? Объясни мне, если можешь. Неужели я пишу тебе только потому, что все еще жду от тебя помощи? Как это унизительно.
А.».
(Сейчас Пауль не знал, как звучал голос этой девушки; он знал только, что тогда, в Нью-Йорке, он будет помнить ее голос, и голос этот будет звучать в его сознании, когда он будет читать ее письма. Он знал, что он их получит и прочтет, хотя и не знал, каким образом это произойдет…
На короткое время он ощутил дневной солнечный свет и тепло, и связанность своего сознания с мыслями и чувствами Сета Хамвеса. Раздался голос Баты:
— Я тщетно пытался вспомнить, как же все это произошло; как случилось, что Ахура оставила меня и стала женой Марйеба. Я и сейчас не могу вспомнить. Должно быть, они что-то нашли, что-то открыли друг в друге, и для них это было неизбывно-радостно. А для меня все это было так жестоко, так глупо, и ничего нельзя было изменить…
Пауль вздрогнул всем телом…)
«Здравствуй, Павел!
Миновала полночь, не спится. Что-то должно произойти, я уверена. Каждый день уходят поезда. Наверное, увезут и меня. Оттуда нельзя будет писать, я знаю. Надеюсь, у тебя в Нью-Йорке все хорошо; со мной, как видишь, совсем иначе. В душе пустота абсолютная, не живу, а существую. Со стороны, впрочем, незаметно. Болтаю со всеми, кто еще остался, даже смеюсь. А внутри пустота и боль. Реальны одни лишь воспоминания, и больно вспоминать. Сейчас сижу и плачу. Что еще мне остается… Даниэла, наверно, сумела бы меня утешить, сама я уже не могу ничего для себя сделать. Все это я пишу совсем не для того, чтобы ты жалел меня, а просто потому, что быть может, ты еще помнишь, как мы были вместе. Забудь! Найди новых друзей и забудь о прошлом! Ничего не повторяется и мне не на что надеяться. Я убеждаю себя, что все так и должно быть; внушаю себе, что я сама этого хотела. Кажется, уже и не осталось боли, одно отупение. Прошу тебя об одном: забудь. Помоги мне выбраться отсюда и забудь. Ты еще встретишь девушку, которая сделает тебя счастливым. Ты забудешь меня. Возможно, уже забыл Пора кончать, Павел! Я первая должна остановиться. Нет смысла! Все равно все идет к концу, и меня скоро увезут отсюда. Все имеет свое начало, кульминацию и конец. Наверное, в Нью-Йорке много красивых и умных женщин. Надеюсь все же, что безлично-покорные существа вряд ли заинтересуют тебя. Желаю тебе счастья и успехов. Оставь мне лишь слабую надежду на то, что много лет спустя ты все-таки вспомнишь обо мне.
А.».
(Пауль пытался знать (да, не вспомнить, поскольку невозможно вспомнить будущее, но именно знать), делал ли он какие-либо попытки помочь девушке. И вдруг понял, что, конечно же, нет; ведь он получил ее письма, когда все уже было кончено и она уже не нуждалась в помощи. И он уже знал, тогда знал, каким образом, как все было кончено…)
«Павел!
Я глупая, непостоянная, надоедливая, но я пишу тебе! Я совсем одна. Милену и Марка увезли в среду. Счастливые! Их везут в одном вагоне. Не знаю, получишь ли ты это мое письмо. А остальные? Получил ли ты их?..
Теперь живу в комнате еще с пятью девушками. Сегодня прибили полки. Я расставила уцелевшие книги и безделушки. А как ты? Как тебе живется? Какая у тебя комната? Нет, не могу! Помнишь, как мы устраивались на квартире в Вернигероде? Как ты, Павел? Я здесь тупею с каждым днем. Занятия танцами и английским давно прекратились. Не до того! Помнишь, как мы танцевали румбу „Инес“, а после — тот медленный нежный вальс, забыла, как он называется… Боже, как здесь кошмарно!.. Помнишь, как мы слушали „Волшебную флейту“? А Гершвина „Американец в Париже“, помнишь?.. Мне плохо, Павел, мне плохо… Как ты? Что сталось с Эрикой и Михаэлем? Они тоже в Америке? Если бы я могла получить письмо от тебя!.. Милены и Марка больше нет… Но мои письма, ведь это все же хоть как-то связывает нас, меня и тебя. Правда?
Целую тебя.
А.».
(Но даже если бы он раньше получил эти письма, разве он мог бы помочь ей? Куда, к кому он мог бы обратиться? Все к тем же продажным политикам? Но ведь они и так всё знали. Все всё знали… И если ты не успеваешь, впиваясь зубами и царапаясь ногтями, взобраться на верхнюю ступеньку, твоя судьба, судьба «обыкновенного человека», никого не интересует; ты автоматически причислен к множеству, заталкиваемому грубыми кулаками в мясорубку истории… И вот для чего нужно оно, абсолютное, волшебное, сладостное познание; для того, чтобы тебя, личность, единицу, не смели причислять к множеству!..)
«Это невероятно, Павел! Я не могу, не могу тебе писать, но я все время пишу тебе. Если я вопреки всему останусь жить, я больше никогда не напишу ничего подобного. Мне так много нужно тебе сказать, но что-то останавливает меня. Что? Я не притворяюсь, я на самом деле не знаю. Не хочу ложиться, боюсь пробуждения; когда просыпаешься, это всегда так страшно и так неожиданно. Сегодня утром я проснулась и стала искать тебя, нет, ничего особенного, мне просто захотелось почувствовать, что ты рядом со мной, прижаться к тебе. Но тебя нет. Знаешь, это смешно, но я чувствую себя ребенком, которому подробно объяснили, что такое мороженое и какое оно вкусное, и дали попробовать, а потом вдруг отняли и больше не дают. Но ничего не случилось, просто существую дальше. Я, кажется, примирилась со своим жалким положением в этой жизни. Все равно дальше будет еще хуже. Здесь у нас сложился какой-то быт, странный, грубый, нелепый. Неужели там, куда нас увезут, и где будет еще страшнее, неужели и там сложится какой-то быт и станет привычным… Но некоторые говорят, что там нас сразу убьют… Выбора нет. А как мало нужно мне для того, чтобы быть счастливой, — просто, чтобы ты был рядом. Ведь это было единственное, что придавало смысл моей жизни, всем моим занятиям. А теперь… Павел, я не могу без тебя! Почему так? За что? Неужели я хотела в жизни слишком многого? Напоследок я часто спрашиваю себя, имеет ли смысл простое физическое существование, прозябание? Мы ведь люди, мы должны жить, а не просто так, день за днем… А, впрочем, разве это нормально, чтобы в девятнадцать лет жизнь казалась бессмысленной?.. („Именно в девятнадцать-восемнадцать лет это и возможно, — подумалось Паулю, — после просто начинаешь цепляться за свое существование, не предъявляя особых претензий“…) У меня остается все меньше сил, я плыву по течению, я превратилась в перепуганную зверюшку, все у меня свелось к одному — я боюсь! Боюсь мучений, издевательств, боюсь смерти. Увезут ли меня? Сколько еще продлится эта неопределенность? А время идет, идет… Наверное, это хорошо… В комнате все спят. Боже, Марго улыбается во сне!.. Как мне тебя не хватает, Павел!.. Я-то думала, что все кончено, а мне больно, мне больно сейчас!.. Я чувствую тебя, чувствую, что ты — частица моего существа, и мне хорошо. Я уже давно поняла, что человек в состоянии перенести все, даже то, что не снилось ему и в самых кошмарных снах. Я хочу быть с тобой. Если ты слышишь меня, не смейся надо мной, не надо презрительно кривить губы. Помнишь наши бесконечные разговоры в то последнее лето, когда я говорила тебе, что слишком много вложила в наши отношения, слишком много отдала тебе, и больше не смогу стать достаточно сильной для одиночества. Теперь я снова повторю: это правда. Я чувствую тебя, все в моей жизни связано с тобой. Может быть, это болезнь? Тогда вылечи меня. Было так хорошо, когда я могла заботиться о тебе, помогать тебе. Почему этого больше нет, ведь это так просто! Я никогда не была сильной, а теперь совсем ослабела. У меня дурные предчувствия. Как легко потерять смысл жизни. У меня осталось только одно — ты… Нужно дожить до завтрашнего утра…
Твоя А.».
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ(ГАВРИЛИНОЙ)"ПАДЕНИЕ, ВЕЛИЧИЕИЗАГАДКИПРЕКРАСНОЙ ЭМБЕР".

13286915115024600736817
ФАИНА ГРИМБЕРГ "ПАДЕНИЕ, ВЕЛИЧИЕ И ЗАГАДКИ ПРЕКРАСНОЙ ЭМБЕР". ВЫМЫШЛЕННЫЙ АВТОР: КАТАРИНА ФУКС.

…Он крепко сжимал ее. Цыганка не шевелилась. С изумлением он вдруг осознал, что держит ее так крепко вовсе не потому, что пылает страстью, а просто чтобы она не вырвалась и не сбежала.
Получалось даже комично. Он похитил женщину, которая ему не нужна, но теперь он уже не может отпустить ее…
«Однако! – подумал маркиз. – Кажется, я начинаю выздоравливать. А не оставить ли мне эту докучную ношу прямо на дороге?»
Но тотчас понял, что тогда его странный недуг может вернуться с новой силой. Нет, он обязан ради собственного спасения довести дело до конца. До какого? Совокупиться с этой женщиной? Вероятно, да. Это излечит его окончательно. Она не может узнать его. Даже если она и помнит его, он сейчас надежно защищен черной одеждой, перчатками, и главное – маской.
Он подъехал к постоялому двору, проверил, крепко ли связана женщина, надежен ли кляп. Затем спешился, снял ее с седла, положил на землю и отпер дверь. Он внес Кристину вовнутрь и снова запер дверь. Старуха оставила огонь в камине. Было тепло. Он зажег свет.
Теперь он отчетливо видел цыганку. Перед его внутренним взором промелькнул бешеный хоровод его безумных ночных видений. Да ведь он был болен, просто болен! Вот она, эта женщина, лежит перед ним. Она в его власти. Но ведь он ничего не чувствует. Совершенно ничего! Словно перед ним деревянная колода!
Но он должен все довести до конца. Он обошел комнату. Окна надежно заложены тяжелыми ставнями, дверь заперта. Стены толстые, постоялый двор находится на отшибе. Он мужчина, он сильнее. Он сосредоточится, он не даст ей изловчиться и вероломно одолеть его.
Андрес наклонился. От лежавшей женщины исходил легкий, но отчетливый запах пота. Наверное, она вспотела от страха. Многие полагали запах женского пота соблазнительным. Но нет, ему стало неприятно. Он не хотел ее, эту женщину, цыганскую танцовщицу и певицу Кристину Таранто.
Он вынул кляп у нее изо рта. На всякий случай он отпрянул. Ведь она могла укусить его, плюнуть. Он с удовольствием отметил, что для него она сейчас скорее животное, нежели человек. Значит, еще одно подтверждение того, что нет никакой власти крови, нет никакого голоса крови. Он свободен.
Она по-прежнему лежала, не шевелясь. Почему она молчит? Разыгрывает из себя гордую мать семейства? Он протянул руку. Нет, в этом молчании, в этой неподвижности он ощущает что-то странное. Он заставил себя коснуться ее шеи…
Мертва!..
Тепло еще не совсем ушло из этого тела. Но оно уже обрело неуклюжую тяжесть мертвой материи; ту самую тяжесть, что и отличает мертвое от живого.
Он поспешно принялся развязывать ее. Бандиты связали крепко. Он путался в узлах. Наконец мертвое тело было освобождено.
Вот она лежит, неуклюжая, тяжелая, и голова с этим некрасивым лицом неуклюже откинута. Видно, что на шее уже появились морщины. Это не гладкая кожа молодой девушки. Губы приоткрылись. Пахнуло легкой гнилью. Он отшатнулся. Но тотчас усмехнулся. Не может разложение начаться так быстро. Это просто больной гниющий зуб.
Но что послужило причиной смерти? Сердце остановилось от страха? Сильное сердце танцовщицы? Нет. Слишком затянули узлы на запястьях? Слишком глубоко затолкали кляп? Как бы то ни было, она мертва. Она не нужна ему, она скучна, в ней нет ничего интересного.
Что могло бы случиться, довези он ее живой? Уж, разумеется, не воплотились бы наяву его ночные пароксизмы. Это он знает точно. Что же тогда? Кажется, он даже не смог бы себя заставить овладеть ею. Узнала бы она его? Стала бы сопротивляться? Что бы она сказала?
А что интересного могла бы сказать эта необразованная и, быть может, неумная цыганка? Ничего. Да, она была отличной певицей и танцовщицей. Но теперь ничего такого не видит он в ее мертвом теле. Она лежит тяжелая и бессмысленная, словно сломанная гитара, которую уже не поправить, и остается лишь выбросить на свалку.
Он не сознавал себя убийцей. Ведь он не убивал ее, нет, не убивал.
Он спокойно вышел из дома, предварительно загасив повсюду огонь. Он взгромоздил женщину на седло, взобрался сам и пустил лошадь шагом.
Свежий и даже холодный ночной воздух бодрил его. Он доехал до излучины реки и швырнул в темную воду ключ от постоялого двора. Затем спешился, снял труп.
На всякий случай он изуродовал тело. Прикасаться к ней было совсем нестрашно. Эти прикосновения нимало не возбуждали его. Он бросил тело в воду.
Шагом доехал до перекрестка. Здесь он немного забеспокоился. Отвалил тяжелый камень. Разрыл землю кинжалом. Вынул узел, переоделся. Было странно и занятно, что ночь, темное беззвездное небо видят его голым. В узел он положил черную одежду, привязал другой камень и утопил. Затем расседлал нарочно для этого случая купленную лошадь и отпустил ее. Домой он возвратился пешком.
С той ночи он совершенно выздоровел. Он стал нежен с женой и находил в супружеских ласках удовлетворение…
Глава сто шестая
Хосе де Монтойя закончил свой рассказ и бросил на мать жесткий взгляд. Щеки ее были бледны, как полотно.
– Это неправда! – прошептала она, словно в забытье. – Это не может быть правдой!
– Это то, что рассказал мне отец! – жестко произнес Хосе. – А знаете, матушка, почему он доверил мне то, в чем не покаялся даже перед исповедником в последний свой час?
Маркиза слабо вскрикнула.
– Вы не знаете, матушка, что вскоре после позорного бегства Аны обнаружилось исчезновение одного цыганского парня, гитариста. Я скажу вам его имя: Мигель Таранто!
Снова раздался болезненный крик маркизы.
– Да, – жестко продолжал молодой маркиз. – Это сын той самой Кристины Таранто! Я тогда сразу захотел привлечь этих Таранто к суду, заставить их заговорить. Я сказал о своем намерении отцу. Вот тогда-то он и открылся мне, и запретил что-либо предпринимать. Тогда он впервые осознал себя убийцей!
Маркиза разрыдалась.
– Да, плачьте, плачьте, матушка! Что вам еще остается? Род Монтойя обречен, я знаю, обречен! – он зарычал как раненый зверь и прижал сжатые кулаки к вискам.
Видя отчаяние любимого сына, мать нашла в себе силы для новых утешений.
– Нет, Хосе, нет! Все это в прошлом! Теперь существуешь только ты! Ты начнешь все заново! Ты и твои дети! Вы возродите, вы прославите наш род!..
– Оставь, мама, оставь! Я всего лишь звено в общей цепи! Это страшная цепь. Никто не в состоянии разорвать ее. Я погибну, погибну!
Мать бросилась к сыну, она обняла его с такой силой, что он невольно вздрогнул.
– Хосе! Мой ненаглядный мальчик! В твоих жилах течет не только мутная кровь твоего отца, но и моя чистая кровь! Она спасет тебя! Ты будешь спасен!.. – Несчастная мать без чувств упала на ковер…
Глава сто седьмая
Да, эта мать была поистине несчастной. Сопоставив ее рассказ с внезапной гибелью рода Таранто, мать Анхелиты поняла, что Хосе дал себе полную свободу.
– Ваша милость! – обратилась она к своей госпоже. – Отпустите меня. Сын простит вас. Клянусь, я найду наших дочерей!
Эта клятва подействовала на маркизу. Она действительно отпустила бывшую кормилицу.
«У него должны быть сообщники! – думала мать Анхелиты, быстрым шагом углубляясь в лабиринт мадридских улиц. – Я найду их!»
К ней вернулись та сила духа и энергия, что никогда не оставляли ее в молодости.
Простолюдинка, мать Анхелиты не боялась встречи с бандитами. Она смело вступила в мадридские трущобы, сумела завязать там нужные знакомства среди содержательниц притонов и скупщиц краденого.
Вскоре она знала все.
Хосе связался с бандой опасной преступницы, известной под кличкой «Кадисская Живодерка». Ее не трогали власти, потому что она часто выдавала им отпетых убийц и громил. Получив деньги от маркиза, она решила предать его. Ей это показалось более выгодным, нежели остаться его пособницей.
Мать Анхелиты нашла способ обо всем уведомить власти. Она добилась того, что ее отправили посыльной в Кадис, она должна была передать Живодерке письмо с распоряжениями властей.
– Ана и Мигель! – взволнованно перебила мать Анхелита. – Где они? Они спасены?
– Пока, дитя мое, никто не знает, где они. Хосе де Монтойя полагает, что они здесь. Он получил известие от старухи. Он и сам скоро будет здесь.
Я невольно вздрогнула. Все эти ужасы истомили мою душу. Неужели я никогда не узнаю покоя в этой жизни? Где мои близкие? Что с ними? Я даже не успела оплакать свою единственную сестру.
Теперь, когда я видела радость матери и дочери, вновь нашедших друг друга, я особенно остро ощущала свое одиночество.
Счастливые! Впереди их ожидает спокойная жизнь. Ана, Мигель и их дети, конечно, найдутся. А мои дети? Бедные Сьюзен-Сесилья и Чарльз-Карлинхос! Бедные малыши Коринны! Сколько им пришлось пережить! И кто знает, что ждет их в будущем?
Мать Анхелиты заметила мое смятение и снова попыталась успокоить меня:
– Осталось совсем немного потерпеть, госпожа. Скоро и вы с детьми окажетесь на свободе. И не тревожьтесь понапрасну. Пусть даже у вас нет денег. Мы не оставим вас. Мы поможем вам добраться до дома. Скоро кончатся ваши горести.
– Ах, мама! – прервала ее Анхелита. – Не говори о том, чего не знаешь. Не сердись на меня за мою резкость, но у доньи Эльвиры обстоятельства очень сложные и необычные. Когда власти наконец-то явятся нам на помощь, это может дурно кончиться для нее.
Анхелита посмотрела на меня и смутилась.
– Донья Эльвира, простите и вы меня, если я что-то лишнее сказала. Я решила, пусть лучше мама знает…
Мать ее задумалась.
– Да, нелегко! Бежать отсюда вы не сможете, – обратилась она ко мне. – Наверняка старуха все разузнала о вас и собирается выдать вас властям. Она вас не выпустит. Но в любом случае мы не оставим ваших детей. Мы будем на суде свидетельствовать в вашу пользу. Знайте, вы не одиноки! Мы – ваши друзья!
Дверь при этих ободряющих словах вдруг распахнулась и на пороге появилась наша старуха. Она ухмылялась.
– Ну! – с торжеством воскликнула она. – Танцуйте! Сейчас с дороги прибежал один из моих лазутчиков. Все едут сюда! Власти везут арестованного Хосе де Монтойя для очной ставки со мной, – она хмыкнула. – Маркиза тоже едет сюда, вся в слезах. И угадайте, кто в ее карете?
Мы догадались, но молчали.
– Угадайте же!
– Ана и Мигель! – не выдержала Анхелита.
– Да! – гордо выкрикнула старуха, будто это она спасла молодую пару. – Только что вы мне толковали о двух детях. Ведь у них четверо детей!
Мы растерянно переглянулись. Что бы это могло значить? Но, кажется, ничего дурного. А старуха продолжала:
– Мне теперь все известно! Мигель и Ана с детьми встретились в окрестностях селения. Он искал ее. Подумав, они решили прямиком отправиться в столицу и просить прощения у самого короля! В селение они больше не возвращались и потому не знают, что Анхелиту увезли…
– Что ж, встреча со мной будет для них сюрпризом, – Анхелита улыбнулась.
– Ты не перебивай! – подосадовала старуха. Должно быть, ее одолела болтливость. – Ты не перебивай, а лучше слушай. Ваши Ана и Мигель добрались до Мадрида. Они приютились в пригороде у каких-то бедняков и подали прошение в королевскую канцелярию. Рассмотрев это прошение, в канцелярии несказанно удивились. Ведь никаких гвардейцев в горы не посылали! А тут и мой донос подоспел! И вовремя, как это у меня всегда бывает! Хосе де Монтойя был арестован. Маркиза, оплакивая сына, приняла в свои объятия блудную дочь. И теперь все скоро будут здесь!
– Когда же это твое «скоро» произойдет? – спросила мать Анхелиты.
– Думаю, меньше, чем через час, – ответила старуха.
– Тогда поторопись! Накрой на стол в большой гостиной. Люди проголодались с дороги. Да принеси стакан воды госпоже. Видишь, она совсем растерялась, слушая наши новости!
– Госпоже?! – старуха снова ухмыльнулась. – Не знаю, чем она вас приворожила, а только солоно придется вашей госпоже! Арестуют ее за убийство, вот что!
– Типун тебе на язык! – крикнула мать Анхелиты. – Никто ее и пальцем не посмеет тронуть. Мы все горой встанем на ее защиту!
– Горой, значит, встанете? – старуха медленно обвела нас зорким взглядом прищуренных глаз. – Горой, стало быть? Против Священного трибунала? Против нашей Святейшей инквизиции?
Я увидела, как Анхелита и ее мать разом понурились и отодвинулись от меня. На лицах их выразился непритворный страх. Это не удивило меня. Санчо рассказывал мне, что в Испании значит инквизиция…
Старуха вышла. Анхелита и ее мать молчали. Дети проснулись от громкого голоса старухи и молча таращились на нас.
– Я все понимаю, – тихо сказала я.
Анхелита и ее мать смотрели на меня в немом отчаянии. Теперь они ничего не могли пообещать мне.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

КСЕНИЯ РАППОПОРТ В "ТРЕХ СЕСТРАХ" ДОДИНА!

КСЕНИЯ И Я

Вчера - "Три сестры" Додина. Первое впечатление: передвижение актеров по сцене не мешает произнесению текста. Актеры двигаются, я бы сказала, экономно; совершенно нет впечатления излишних движений и жестов, что, к сожалению часто бывает в современном театре. Второе: для постановщика главное - текст; все, что происходит на сцене, направлено на то, чтобы донести именно текст пьесы до зрителей. Третье: на сцене именно то, что и есть в пьесе - трагедия, погружённая в быт (как, например, в «Спасибо за шоколад» Клода Шаброля); на сцене не пресловутая "трактовка пьесы", какую мы можем увидеть, например, в интересном фильме Константина Худякова "Успех", когда главный герой, молодой режиссер Геннадий объясняет актеру, играющему Треплева: "Вы выйдете в костюме клоуна-Пьеро", а именно постановка пьесы, очень бережная по отношению к автору пьесы! Не стоит упрекать меня в ретроградном мышлении; вольный подход к сценическому воплощению драматического произведения может быть, и бывает, вполне оправдан, но такое бережное отношение к тексту пьесы, как в постановке Додина, сегодня встречается всё же редко. И - наконец - четвертое, то есть как раз оно и должно быть первым: прекрасная, очень ансамблевая игра актеров и - удивительная Ксения Раппопорт - Маша; именно ее пребывание на сцене воплощало чеховскую тоску женщины, тревожность, прорывающую рутину быта; а когда в эпизоде пожара Маша внезапно, за руку с возлюбленным бежит прочь со сцены, вдруг у меня возникло такое чувство, какое случается в кино, а не в театре; чувство, что все это - настоящее, пр правде...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ПЬЕСА ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "АРХЕОЛОГИ".

Фаина ГРИМБЕРГ
АРХЕОЛОГИ

Страшнющая драма


Авторник:

Альманах литературного клуба.
Сезон 2002/2003 г., вып.1 (9).
М.: АРГО-РИСК; Тверь: Колонна, 2003.
Обложка Ильи Баранова.
ISBN 5-94128-072-6
C.30-33.


Заказать эту книгу почтой



Действующие лица

Константин – пожилой археолог.
Андрей и Вероника – молодые археологи.
Сергей – проводник.

Вероника (зовет). Андрей! Андрюша!
Андрей (вбегая). Верочка! Вероника! Что с тобой?
Вероника. Я нашла!. Я нашла, Андрей! Посмотри! Берцовые кости... Вот, вот и вот!.. И тазовые кости, посмотри! Андрюша! Я счастлива! Эти фибулы, они все – мадьяро-аланские! Понимаешь? Мадьяро-аланские!..
Андрей. Я понял, понял! В Городе были...
Вероника (подхватывает). ... две иудейские общины...
Андрей. ... кабарская и хазарская!..
Вероника (поет и кружится). Две иудейские общины!.. Две иудейские общины... Две иу... Какой ты смешной, Андрюшка! У тебя головушка маленькая-маленькая, как булавочная, а ноги длиннющие, и весь ты какой-то наискосок...
Андрей. Я не виноват, меня так снимают.
Вероника. Кто? Неужели Ларс фон Триер?
Андрей. Конечно, нет! Если бы меня снимал Ларс фон Триер, я был бы слепой.
Вероника. А ты зрячий?
Андрей. Я очень хорошо вижу, и особенно хорошо я вижу тебя и фибулы! Ах, Вероника, мне бы так хотелось, чтобы нас, тебя и меня, снимал Москвин!
Вероника. Но ведь у меня нет собаки!
Андрей. А я имею в виду не того Москвина, который собаку снимал, а того, которому на русских горках зуб выбили...
Константин (входя). Ау-у! Родные мои! Ау!
Андрей и Вероника. Ау, Константин Иваныч! Мы здесь!
Константин. Как я счастлив, когда вижу вас! Вы такие юные археологи и так влюблены друг в друга!
Андрей. Да, Константин Иваныч, мы влюблены.
Вероника. А кто нас снимает, Константин Иваныч?
Константин. Как это кто?! Урусевский!
Андрей. Ура! Урусевский! Нас снимает Урусевский!
Вероника (поет и кружится). Урусевский, Урусевский, Урусевский!..
Андрей. Константин Иваныч, Вероника нашла берцовые кости...
Вероника. И тазовые кости, Константин Иваныч!
Андрей. И фибулы, Константин Иваныч! Мадьяро-аланские фибулы!
Константин. Родные мои, это прекрасные находки!
Сергей (вбегая опрометью). Константин Иваныч! Константин Иваныч!
Андрей. Сережа, оказывается, нас снимает Урусевский!
Сергей. А я думал, Тиссэ...
Вероника. Разве ты Иван?
Сергей. Нет, я Сергей.
Вероника. А мы нашли фибулы!
Сергей. Я тоже нашел.
Константин (добродушно). Ты – наш проводник, тебе ничего не полагается находить.
Сергей. А я нашел! Я нашел человеческий скелет.
Андрей. Ты не мог найти человеческий скелет, Сережа! Могильник здесь, а не там, откуда ты пришел!
Сергей. Какой ты правильный, Андрюха! (В сторону.) И этого головастика она любит! (Константину.) Константин Иваныч, я даже знаю, чей это скелет!
Андрей. Этого не может быть!
Сергей. Константин Иваныч, это скелет Миши Горелика!
Вероника. Миши Горелика!
Андрей. Но ведь Горелик пропал в прошлогодней экспедиции!
Сергей. Я думаю, он умер.
Андрей. А как ты узнал, что это именно он умер?
Сергей. А рядом с этим скелетом валяется кожаная сумка, а в сумке – паспорт!
Константин. Я должен проверить! Идем, Сережа! А вы продолжайте копать!
Сергей (уходя). Вероника, я люблю тебя!
Вероника. Сережа, я тебе отвечаю, как всегда, что я люблю другого!

Константин и Сергей уходят.

Андрей. Ведь это меня ты любишь, Вероника?
Вероника. Да, тебя.
Андрей. Я все время думаю, Вероника.
Вероника. О чем?
Андрей. Откуда в могильнике Города появились вот эти фибулы, вот эти сабли, вот эти шлемы? Ведь они все – не древнерусские и даже не славянские! Откуда же они взялись? Ведь Город был древнерусским поселением еще в двадцатом тысячелетии до нашей эры!..
Константин (вбегает). Андрей! Вероника! Пожар! Продукты сгорели! Скелет Миши Горелика сгорел вместе с паспортом! Сережа сгорел!
Андрей. Вероника, спасай раскопанные материалы! Скорее!

Вероника, Андрей и Константин убегают. Затем снова появляются Вероника и Константин, они несут Андрея.

Вероника. Положите его, Константин Иваныч.

Вероника и Константин бережно укладывают Андрея.

Вероника. Ты будешь жить, Андрюша!
Андрей. Как же я буду жить, если у меня сгорели ноги!
Вероника. Но все раскопанные материалы удалось спасти!
Андрей. Константин Иваныч, сорвите для меня вон тот цветок.

Константин отходит в сторону.

Андрей. Вероника, я давно хотел сказать тебе... Я понял... Это очень важно... Ты... Ты...
Вероника. Что, Андрюша, скажи мне!
Андрей. Ты очень похожа на молодую Анну Маньяни!
Вероника. Неужели это правда, Андрюша?
Андрей. Да, это правда! (Умирает.)

Константин подходит с цветком.

Вероника. Спасибо, Константин Иваныч, но уже не нужно никаких цветов. Он умер!
Константин. Тогда тем более нужны цветы. Мы осыплем его тело цветами; мы отдохнем, как только исполним свой долг!
Вероника. Да, да! Мы понесем раскопанные материалы людям!

Вероника и Константин уходят. Затем Константин медленно возвращается.

Константин (усевшись, пишет письмо и проговаривает вслух то, что он пишет). Милая Танюша! Родная моя жена! Я очень устал, потому что закапывать одному раскопанные материалы, которые мы раскапывали втроем, было очень трудно. Я оброс бородой и почти сошел с ума. Это работа Урусевского, которому наплевать на сценарий Розова! Только что умерла Вероника. Она погибла совсем случайно, от удара лопатой по затылку. Я перенес ее туда, где мы с ней оставили тело Андрея, у него во время пожара сгорели ноги. Продукты сгорели тоже, потому что мне пришлось поджечь лес. Наш проводник Сережа сгорел тоже. Рубить лопатой тела – очень трудно. Но я посолил мясо крупной солью... Родная моя, я должен выжить. Я должен все рассказать людям!..

Раздается гудение.

Константин. Вот они, люди! Они летят ко мне на самолетах и на вертолетах!.. (Вскакивает и размахивает шарфом, крича.) Ребята! Ребята! Родные, дорогие мои! Город – наш! Этот Город – наш древнерусский Город, основанный еще в тридцатом тысячелетии до нашей эры, а не в двадцатом, как предположил профессор Горелик! Только он это не предполагал! Он предполагал совсем другое, но я не скажу, что он предполагал! Он погиб в прошлогодней экспедиции от удара лопатой по макушке головы. Андрей тоже погиб, Вероника тоже погибла!.. Ребята, родные, дорогие!.. Этот Город – наше древнерусское поселение!..

Гудение приближается. Константин все сильнее машет шарфом.

Конец
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ФИЛЬМ НИКОЛАЯ БОГОМИЛОВА ПО СЦЕНАРИЮ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ - В ПЕТЕРБУРГЕ!

23 ноября, воскресенье / 15:00
Лаборатория видеопоэзии. Спецпоказ: «Маленький человек Михаил» и «Бирмингемский орнамент 3д»
23 ноября в 15:00 на Новой сцене Александринского театра (Набережная Фонтанки, 49А; учебная сцена) пройдет спецпоказ лаборатории видеопоэзии. Будут показаны фильмы «Маленький человек Михаил» Николая Богомилова и «Бирмингемский орнамент 3д» Андрея Сильвестрова и Юрия Лейдермана.
«Маленький человек Михаил» (режиссёр Николай Богомилов, сценарий Фаины Гримберг, в главной роли Михаил Занадворов)
«Южное Бутово» — окраина Москвы. Социальное жилье, сумрачный подъезд, усеянный рекламными листовками. Обычное февральское утро. Но кто это, невидимый нам, мчится по ступенькам серой лестницы? Чей любопытствующий взгляд бродит по комнатам какой-то странной квартиры, словно бы поражаясь самым, казалось бы, заурядным предметам: книгам, велосипеду... Кто оно, невидимое нам существо? Инопланетная кинокамера? Сама жизнь? Сама смерть?.. Оно приходит тихо-тихо? Или оно просто-напросто всегда рядом с нами? Вот невидимый взгляд натолкнулся на лежащее тело. А это что? Растение? Животное? Нет, это человек, живой человек. Маленький человек в большом неуютном мире, где Смерть не уходит и не приходит, а просто-напросто всегда с нами, с людьми, с человечеством. Нет, смерть никого не убивает; смерть — это всего лишь следствие человеческих действий. Смерть бывает, потому что люди что-то такое сделали с жизнью, или жизнь что-то такое сделала с людьми. А что чувствует Смерть? У нее есть чувства, ее чувства?..
Это фильм о маленьком человеке, но ведь не бывает маленьких людей, потому что одиночество, боль, страх смерти и жажда жизни — всегда огромны, как Вселенная.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ ПОВЕСТИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "КОСМАТАЯ НА ТРОПЕ ЛЮБВИ".

1000887058ЭТО
В КНИГЕ ЦИКЛ - "ДЕМОНЫ ПУСТЫНИ" И "КОСМАТАЯ НА ТРОПЕ ЛЮБВИ" - ВЫМЫШЛЕННЫЙ АВТОР - МАРИАННА БЕНЛАИД. "НАЛОЖНИЦА ФАРАОНА" - ВЫМЫШЛЕННЫЙ АВТОР - ЯКОБ ЛАНГ.. Я умру? Я умираю?

...О, какой тоскливый страшный ужас!

Я не думаю ни о ком, у меня сейчас нет ни братьев, ни сестер, ни отца, ни матери. Нас только двое — я и смерть. И мы боремся друг с другом. Мы должны бороться.

Я делаю отчаянные усилия.

Вверх. Но нет. Глухо и плотно сверху прикрывает меня, навалилось. Вниз? Невозможно.

Мой разум не угас и напряженно ищет путь к спасению.

Ползком. Ползти. Но удастся ли мне?

Головой вперед начинаю двигаться, словно подземный жук. Вот уже двигаю локтями. Вот уже ноги помогают. Я ползу.

Как мне трудно! Но все же это в тысячу раз лучше неподвижного ожидания неминуемой смерти!

20

Голова моя проталкивается наружу. Я и вправду чувствую себя насекомым, тяжелым и неуклюжим.

Я уже понимаю, что я лежал под рухнувшей палаткой. Сейчас я выползаю из-под нее. А что было? Песчаный вихрь. Какой же тучей песка я был придавлен? Как я нахожу силы? Я сам себе изумляюсь.

И вот я знаю, что уже лежу на свободе. Уже дышу свободно. Но воздух горячий. Значит, день? Или это после ночного вихря песчаного такое жаркое утро? Вижу песок и небо. Даже и нельзя сказать, что я вижу песок и небо. Нет, вернее было бы сказать, что я их ощущаю взглядом.

Теперь я вне опасности. И силы снова оставляют меня. Песок мне кажется мягким. Глаза мои закрываются. Давящая усталость сковывает меня забытьем.

21

Когда я снова открываю глаза, я уже в состоянии все понять, все осознать.

Повсюду грудами изгибается с какой-то спокойной плавностью песок. Небо кажется совсем неподвижным.

Тишина.

Сгибаю руки и пытаюсь приподняться на локтях. Сначала очень больно, голова кружится. Пережидаю. Наконец поднимаюсь.

Вокруг нет ничего, кроме неба недвижного и этого плавного песка.

Встаю. Пошатываюсь. Поворачиваюсь. В песке — осыпающийся лаз. Песок. Один лишь песок. Но как у меня хватило сил выбраться?

Вдруг новый приступ ужаса. Неужели песком засыпано все? Может быть, даже все на свете, И что делать мне, единственному уцелевшему, среди песка? Среди песка под небом.

Здесь, под этой толщей песка погребены циновки с едой и палатка. И черные рабы моего брата мертвы под этими грудами песчаными.

Наконец-то я вспомнил, подумав о рабах, о людях, наконец-то я вспомнил о братьях и сестрах. Где они? Бежали? Спаслись? Где отец и мать?

22

И вдруг на моих глазах медленный тихий и низко струящийся ветер принимается отвеивать песок. Медленно, тихо, даже словно бы бережно. Легкое-легкое шуршание осыпающегося песка.

Я смотрю, как зачарованный.

Тихо длятся это странное шуршание, это осыпание, эта тихая работа ветра.

Мне начинает казаться, что все это производит кто-то, наделенный всеми чувствами и мыслями, подобными человеческим. Но он — не человек. Его чувства и мысли бестелесны в пространстве. Сейчас он тихо отвеивает песок.

Но кто он?

Неужели Бог? Ягве?

Нет, нет, этого не может быть. Я почему-то знаю, что Бог не стал бы ничего такого делать. Почему не стал бы? Да, почему?

Пытаюсь сам себе ответить. Песок осыпается с таким тихим шуршанием.

Бог. Бог не стал бы делать такую простую работу. Что еще? Этот кто-то, отвеивающий песок, он странный какой-то. Он знает, что сделал страшное; кажется, он хочет увидеть мое отчаяние, услышать мои вопли тоски и печали по умершим. Но он не зол. Это странно, но он не зол. В нем много какого-то живого и тихого любопытства, и он странный.

Бог не возьмется за такую простую работу, как отвеивание песка. Но Бог прост. Бог милует или карает. А этот, отвеивающий песок, он непонятный. Зачем он? Чего хочет? Мне кажется, с ним можно говорить и даже спорить можно с ним.

Я не чувствую страха. Мне вдруг передается это тихое любопытство. Вот сейчас не будет этих груд песка. Что я увижу? Цела ли посуда? Как будут выглядеть тела погибших рабов?

Вдруг я осознаю, что мысли мои — это дурно. Как я могу спокойно любопытствовать, глядя на погибших людей? Нет, это не мое любопытство. Я не таков. Это любопытство того, кто отвеивает песок, передалось мне.

Вот они, тела мертвых рабов. Скорченные предсмертным ужасом, скрюченные тела. Широко раскрытые красногубые рты, эти рты словно бы навеки застыли в гримасе последнего мучительного и бесполезного вдоха. Я вдруг с ужасом чувствую, что начинаю находить в этом страшном зрелище что-то смешное. Умершие смешны. Смешны гримасы их лиц, смешны застывшие корчи их тел.

Я тихо смеюсь.

Но почему я смеюсь? Ведь я знаю, что это жестоко и очень дурно — смеяться над умершими, над погибшими так страшно, даже если они рабы.

Но какие-то странные мысли одолевают меня. Эти мысли разлиты в воздухе, они заполнили пространство. А почему мне нельзя смеяться, думаю я. Почему я должен заставлять себя печалиться, когда мне хочется смеяться? Почему?

Проклятые мысли развиваются, не останавливаясь.

Должно быть, и мои братья и сестры, и все другие юноши и девушки мертвы. Я должен пойти и увидеть их мертвые тела. Это будет очень смешно. Мне самому не грозит уже больше никакая опасность. Я должен пойти и увидеть.

Но ведь я не должен так думать! Человек не должен так думать.

И новые мысли: а почему не должен? Кто запретил? Но ведь я знаю, кто запретил. Бог! Но почему я должен следовать каким бы то ни было запретам? Почему я не должен делать то, что мне хочется делать?

Никогда у меня не было таких мыслей. Они влекут и пугают. Еще немного и они запутают меня в свои ловушки, и мой страх окончательно покинет меня.

Но нет, этого нельзя, нельзя.

«Почему? А почему нельзя?» — коварно впивается в мозг.

— Нельзя, потому что нельзя!

О, я, кажется, отвечаю вслух. Кому?

— Нельзя, потому что нельзя! — повторяю громко, почти выкрикиваю. — В жизни человеческой должны быть такие «нельзя»; должны быть запреты, которые нельзя нарушать!

«Но почему? Почему нельзя?» — бьется в мозгу назойливой мухой.

Решительно отворачиваюсь от страшного зрелища трупов. Палатка разворочена, все умерло. Еще недавно все было живо.

Нет, я ни о чем не буду думать. Я найду братьев и сестер. Я хочу, хочу, чтобы они спаслись.

Но эти проклятые мысли!

А разве я хочу спасения братьев и сестер? Нет, нет, нет! Мне хочется увидеть их мертвыми и смеяться над мертвыми гримасами их лиц, над мертвыми застывшими корчами их тел. Мне интересно будет смотреть на все это. Я только заставляю себя испытывать чувства жалости, печали, боли. На самом деле ничего этого нет. Одни лишь любопытство и странный интерес, желание увидеть, увидеть.

Я не могу больше! Я должен идти. Я знаю, что когда идешь решительно вперед, все мысли отступают перед силой и уверенностью твоих движений.

23

Я вижу много юных тел, иные из них совсем обнажены. Тела юношей и девушек брошены песчаным страшным вихрем друг на друга, полуприкрыты смятыми тканями, забросаны украшениями. Сердце мое дрогнуло от боли и жалости. Еще недавно все они были живыми. Среди них — мои любимые братья и сестры. О, только бы не видеть их!

Странное снова начало одолевать меня. Появилась у меня странная зоркость взгляда. И странно спокойно, с интересом зорким я подмечал особенности разные лежавших тел, как откинута рука, как разметались волосы, какая странная пристальность в этих закрытых глазах.

Но за что? За что? Нет, я не спрашивал, за что они так страшно наказаны смертью. Меня мучило то, что наказан я. За что я обречен на все эти странные, холодные и нечеловеческие мысли и чувства? Как я хочу испытывать боль и жалость и печаль.

Или то, что я сейчас назвал нечеловеческим, на самом деле и есть самое человеческое; а все другое — притворство?

Нет, нет, нет, это не мои мысли? За что? За что?!

Пусть Бог пощадит меня, пусть даст мне снова изведать жалость, пусть наполнит мои глаза слезами горя!

24

Взметнулся легко песчаный столб, закрутился. Это было неожиданно, и эта неожиданность заставила меня вглядеться.

Остановившимся взглядом я глядел.

Я помнил сейчас, как отец увидел лицо Шатана в лице вихря песчаного.

Прямо и вверх и закручиваясь, взметнулся песок, и словно бы скрывал или приоткрывал очертания странного тела; человеческого тела, покрытого шерстью.

И вот и я увидел лицо.

Я понял тогда, что если смотришь на другого человека, это вовсе не значит, что видишь подобного себе. Нет, в другом человеке видишь себя. Он — ты, он устроен так же, как ты. Он вовсе не подобен тебе, он — ты. А различия между вами? О, это как два страусовых яйца, по-разному раскрашенных кисточкой из верблюжьих шерстинок, обмакнутой в разные краски.

Для того, чтобы увидеть лицо, подобное твоему лицу; нечто, подобное тебе; надо взглянуть в лицо демона. Ибо демон подобен человеку. И потому страшно глядеть в лицо демона. Страшно видеть выражение этого лица, эти черты; все такое человеческое и такое нечеловеческое.

Это широкое, обросшее шерстью лицо было подвижным. Черты его были, казались более изменчивыми, нежели человеческие черты. Лицо это смеялось, оно было веселым, и это веселье было подобием человеческого веселья, и потому веселье это было ужасно. Глаза этого лица были глазами дикими, но они были подобны глазам человека. И потому они были ужасными, эти глаза.

Я не полагал, что мой ужас может еще увеличиться, но случилось так.

Я не мог оторваться от этого лица. И вдруг я понял, чье это лицо.

Этот задор, эта живость черт, этот веселый вызов. И эти длинные шелковистые волосы, чуть рыжеватые. О, это подобие! Как оно ужасно.

Изумление мое было полно ужаса, но (и это странно) было веселым.

Шатан — женщина. Нет, Шатан — девушка.