Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОБ АНДРЕЙ ТАВРОВЕ.

СЕГОДНЯ БЫЛА ИНТЕРЕСНАЯ БЕСЕДА О ЛИТЕРАТУРЕ И ФИЛОСОФИИ – АНДРЕЙ ТАВРОВ, НИКОЛАЙ БОГОМИЛОВ И Я!
ИЗ СТИХОТВОРЕНИЙ АНДРЕЯ ТАВРОВА.
Спит Иаков. И ветка склонилась. Синеют глаза
под закрытыми веками. Долго стоит полоса
от упавшей звезды на просторе бесшумных небес.
Спит Иаков. Он спит, и он видит — и сосны, и лес,
как река пробегает с Востока на Запад, и пыль
не стирают с неё. И задрав к зодиаку свой киль
проплывает фрегат, и гремят его пушки отбой.
И смещаются ангелы в ветре летучей толпой.


Спит Иаков в ночи, озаряемый ярким костром,
среди жизни темнея, раскинувшись алым крестом,
и восходит огромная лестница легче луча,
рассыпая каскады ступенек, коснувшись плеча.
Никого нет на ней. Никого ни вверху, ни внизу.
Тёмных век не открыв, он на землю роняет слезу.
Он встает, отряхнувшись, и лестницей долгой идёт
вдоль ступеней и звёзд. За луной чья-то флейта поёт.


Он проходит пустыней и лестницей вдоль облаков,
он проходит (во сне ли?) ступеньки колючих веков.
И проходит один, никого не встречая в ночи.
Только виснут в кустах, как погасшие лампы, грачи.
И ступень за ступенью — как сердце кричит впопыхах! —
и коричневой тенью скользя в разрывных облаках,
он ломает тростинку в пространствах, где не были мы,
что одни отделяют сияние света от тьмы.


И три ангела с лирой навстречу плывут из высот.
И плывёт-наплывает пернатый возвышенный флот —
голубые глаза, золотые овалы и прядь.
За плечами чудесная плещет пернатая кладь.
Он влезает в седло. Посылает верблюда вперёд.
И сияет звезда голубая из створа ворот.
Сколько крыл у неё! Как бежит по ним алая кровь!
И ломается в ветре кустарник и движется бровь.


Он слезает с верблюда и входит, как в воду, в вертеп.
Тихо тает свеча. На столе абрикосы и хлеб.
Тихо жвачку жуют и солому роняют волы.
И Вселенная с краю лежит, освещая углы.
И сияет звезда, тихо дева с Младенцем сидит.
Он принес им — молчанье. На Деву беззвучно глядит.
И глядит на звезду он, и видит, что это одно —
луч звезды и сияние плеч сквозь её полотно.


Это всё же одно — небеса и пустыня, звезда.
Это всё же одно — одиночество, парус, вода.
Не бывает другого, когда ты ступени прошёл.
Это волосы в золоте, ясли. И сломанный стол,
и свеча у младенческих тёмных, сияющих глаз —
это всё же одно. И луны дымно-красный топаз.
Это просто повсюду, повсюду, как ливень, как снег,
занебесных, разбитых и тяжких ступеней разбег.


Из любого колодца, со дна безымянных глазниц,
от копыт иноходца, из гнёзд не вернувшихся птиц —
эта лестница всюду растёт, словно дождь и восход,
словно лес и зерно, или пламя и кровли высот.
Это лестница, лестница здесь и вон там, у домов,
и на отмелях пляжа, в подвалах, во тьме тупиков.
Словно гриф и аккорды — ступени, что путник берёт.
Это — жизнь, это лестница мёртвого странника ждёт.


И трещит, как бумага, и рвётся на части костёр.
Ангел белые лопасти, чтоб удержать их, простёр.
Тёмный крест на песке. Спит Иаков, колеблется сон.
И он видит — дома тонкостенные, стаи ворон,
и он видит, как лебедь крестом улетает наверх,
безымянным, скрипучим крестом улетает навек.
И морской горизонт так открыт, как объятья, когда
только платье шумит, словно волны, и плещет звезда.


Ради Бога, не надо тоски, умиранья, утрат.
Рвётся к небу костер, огнен, чист, переполнен, крылат.
Тихо звёзды поют, словно хор над песком голубым.
Тихо веки дрожат. Тень его уместилась под ним.
Птицы шумно летят. Значит — время, и это рассвет.
С неба движется свет, и он встанет навстречу в ответ.
И запляшет с небес, как каскадом ступеней вода:
Я с тобою отныне — навек, до конца, навсегда.

В небе птица стоит. Ни назад не летит , ни вперёд.
Ни наверх и ни вниз. Будто крохотный розовый грот.
В небе птица стоит, и горит под пером, горяча,
освещая из сердца слепую окрестность, свеча.
Над крылами звезда. По ногами — земля и вода.
И дорога легла вся в пыли навсегда, навсегда.
В небе птица застыла, как дальний и розовый грот.
В нём мерцает свеча. И течёт стеарин из высот.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

Фаина Гримберг (Гаврилина)

СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ

Ване Панайотовой

|В городе итальянском,
в архивном фонде коммуны Болгери
ни пыли нет, ни паутины.
Все эти старые бумаги там хранятся,
не разобранные до сих пор.
Там от одной стены тёмное сияние исходит...
Я оборачиваюсь и вижу -
твое лицо,
чуть побледневшее,
смотрит на меня с этой полутысячелетней картины…
Там была какая-то надпись в углу холста...
и можно различить -
латиница –
два странных и восточных слова:
"таш" и "зор"...
Я узнала его недоверчивые глаза...
Я знаю эти слова –
их смысл, объяснение, дух...
Я знаю эти слова...
Его глаза широко раскрыты...
Он близорукий...
Посадка его непокрытой головы
красива и горда...
Он рядом с тобой,
вы за руки де́ржитесь ..
Я знаю эти слова...
«Зор» - это "мучение", "усилие";
"таш" - священная птица первых болгар –
веститель зари - петух...
Такие эти слова…
Он рядом с тобой,
он держит руку твою...
А в пальцах свободной руки,
опущенной прямо и чуть скованно.
он держит два маленьких светлых круга в темной оправе -
свои средневековые очки,
уже старомодные тогда,..
Худощавую руку чернотой обтягивает узкий рукав...
Глаза...
Его безумие, отчаяние и, может быть,
совсем бессмысленная сила воли...
Выпуклые губы тёмные, еще детские,
его и твои –
как будто цветы раскрытые в чаще стеблей,
в сплетении трав…
Как будто лепестки выпуклые,
эти губы совсем юные,
детски-беззащитно припухшие от поцелуев,
таких по-детски взахлёб,
когда чувствуешь губы, язык...
и дыхание сильное - до боли...
А ты вся -
мягкость и чистота,
сияние,
и напряжённый взгляд Богоматери
в миг Благовещения -
бледная прозрачная чуткая ладонь
с пальцами тонень¬кими вытянутыми
хрупко замерла,
выпуклость нежную плавную тихо прикрывая...
И вот они, эти, над головкой твоей,
полукруглые итальянские светлые окошки...
Волоски тёмные на тонкой кисти обнажённой...
и на щеке...
Ведь ты живая...
Из приоткрытых губ - запах лёгкий;
может, зубик почернел...
Но это больно и нежно чувствую,
как будто знак тво¬ей хрупкости...
И отсвечивают серебряные колечки
на твоих тон¬ких пальцах...
И чуть шершавая тыльная сторона ладошки...
Нежность смуглоты слабой...
Странность продолговатых лиц
и еще по-детски округлых щёк...
Темноволосый, тёмные глаза –
он -
я узнала...
И ты -
схваченный одеждой складчатой
так беззащитно округлённый
этот юный стан...
Это всё –
больно и радостно для меня...
И чудный отсвет восточных непонятных стран
придает этой картине таинственность какую-то;
какую-то в ночи́, в лесу, игру огня...
Он смотрит по-мальчишески мрачно...
И странной тревожностью темны –
его длинная тёмная меховая безрукавка,
черные чулки - сплошные такие - без шва,
и темные. с пряжками золочеными, башмаки...
А на твоей головке не закрывает чёрных волос
корот¬кая накидка –
светлые - узкой плёночкой - кружева...
Темные милые тени под глазами;
темные пятнышки переносицы,
чуточку размытой...
A глаза -
так темно-беззащитно глубоки...
Твоя собака маленькая
сидит комочком живым,
шерстистым белым,
чуть затененным,
на темной мозаике пола...
И |странно –
ты в этой одежде,
ты хрупкая девочка эта…
Заострённый кончик туфельки светлой -
из-под крупных округлых складок
тёмно-зелёного по¬дола...
И странно -
чёрные прямые брови,
сияющие яркой чернотой зрачки,
ресницы чёрные -
и столько нежного и трепетного света...
В твоём лице - ни тени женского знания,
нет женской обидчивости,
нет мелочности женской,
нет этой сварливости...
Только нежность к людям,
к птицам и зверям...
Нежно смотришь,
будто видишь любовно живую траву и цветы...
Взгляд исполненный кроткой небесной справедливости…
Мягкая нежность прощения и доброты…
А в его лице -
мужского ума горячие, горячечные страсти;
Упорство,
почти упрямство детское,
измученность мыслью,
боль выбора страшного...
И где-то в изгибах, в этих выступах скул
уже проступает мрачная тёмная тоска...
В себя он смотрит
своими тёмными глазами,
в себя,
в глубину тёмную своей души.
Он думает о Боге,
о свободе,
о мести и о власти...
Но без твоей нежной руки
не может его ещё мальчишеская рука...
Твоя ладонь - как маленькая горлинка,
такая маленькая птица...
Так прозрачно тонка, и нежна, и чиста...
И на его ладонь мужскую,
твёрдую от этого конского сна¬ряжения,
и сильную ударами по клавишам,
твоя ладонь доверчиво
и с этой нежной плав¬ностью
ложится...
И это единение ладоней
открыто и доверчиво –
до боли –
чуть подалось вперёд -
ко мне,
ко мне –
из этой рамы тёмной деревянной,
из этих красок,
из этих тончайших трещинок старого холста...

(Закончено в мае 1991 г.)
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

"КОЕ-ЧТО О ПТИЦАХ И ЗВЕРЯХ" - ПУБЛИКАЦИЯ В ЖУРНАЛЕ "НАУКА И РЕЛИГИЯ", № 7, 2016.

ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА), ВЕНСАН МОЛЛИ

КОЕ-ЧТО О ПТИЦАХ И ЗВЕРЯХ

В одном подмосковном лесу, в первой половине девятнадцатого века, произошло некое происшествие, о котором Иван Андреевич Крылов изволил рассуждать следующим образом:

Уж сколько раз твердили миру,
Что лесть гнусна, вредна; но только все не впрок,
И в сердце льстец всегда отыщет уголок.
Вороне где-то бог послал кусочек сыру;
На ель Ворона взгромоздясь,
Позавтракать было совсем уж собралась,
Да призадумалась, а сыр во рту держала.
На ту беду Лиса близехонько бежала;
Вдруг сырный дух Лису остановил:
Лисица видит сыр, Лисицу сыр пленил.
Плутовка к дереву на цыпочках подходит;
Вертит хвостом, с Вороны глаз не сводит
И говорит так сладко, чуть дыша:
"Голубушка, как хороша!
Ну что за шейка, что за глазки!
Рассказывать, так, право, сказки!
Какие перушки! какой носок!
И, верно, ангельский быть должен голосок!
Спой, светик, не стыдись! Что, ежели, сестрица,
При красоте такой и петь ты мастерица,-
Ведь ты б у нас была царь-птица!"
Вещуньина с похвал вскружилась голова,
От радости в зобу дыханье сперло,-
И на приветливы Лисицыны слова
Ворона каркнула во все воронье горло:
Сыр выпал - с ним была плутовка такова.
А почти двумя веками раньше в далеком французском лесу случилось как будто нечто похожее, но все-таки не совсем похожее, о чем рассказал своим читателям «мудрец простосердечный, Ванюша Лафонтен»:
Мэтр Ворон сидел на дереве, зажав в клюве кусок сыра.
Привлеченный ароматом приблизился к дереву мэтр Лис и произнес приблизительно следующее:
- Приветствую Вас, дорогой друг! О, как Вы сегодня хороши! Истинный хозяин леса! Феникс, настоящий феникс! А какое оперение; Ваши перья не уступают в красоте Вашему голосу!
Взволнованный и обрадованный мэтр Ворон широко раскрыл свой огромный клюв, и… Мэтр Лис тотчас схватил сыр обеими лапами и насмешливо заметил:
- А теперь пойте, дорогой друг! И запомните, что каждый льстец живет за счет простодушия того, кому он льстит! Не правда ли, этот совет стоит куска сыра?!..
Мэтр Ворон был смущен и пристыжен; и пообещал себе, что никогда больше не повторится с ним ничего подобного!
(Перевел Венсан Молли).

И что же, собственно, произошло? Ну да, изменился пол персонажей; было у французского писателя Лафонтена двое мужчин, стало у русского автора Крылова две женщины. Это логично. Ведь в русском фольклоре лиса, лисица – символ лукавства и обмана – всегда женского пола. А вот во французском средневековом животном эпосе воплощением хитрости является именно лис – господин Ренар, принимающий образ то коварного рыцаря, то обманщика-попа. Но только ли в перемене пола дело? В сущности, коренной перемене подверглись куда более важные предметы, такие, как особенности национальной религиозности, например.
Итак. Обратим внимание на то, что персонажи Лафонтена именуют друг друга «мэтр», в семнадцатом веке это все еще означало ученую степень магистра, полученную при окончании университета. Но… магистр приравнивался к духовному лицу и чаще всего и становился священнослужителем. Мэтр Лис, конечно же, отлично учился в Сорбонне и потому и сравнивает своего простодушного коллегу с мифическим царем птиц – фениксом. А Крылов вполне логично заменяет литературного «феникса» простонародной «царь-птицей»; ведь в отличие от мэтров – Лиса и Ворона, Ворона и Лисица университетов не кончали! И, стало быть, перед нами – со стороны Лафонтена – лукавый аббат Лис и наивный приходской священник – кюре – Ворон; а со стороны Крылова – бойкая кумушка Лисица, изъясняющаяся сочным народным русским слогом, напоминающим сегодня о монологах старообрядок в романах Мельникова-Печерского – «В лесах» и «На горах», и… Ворона – тут мы, естественно, сразу вспоминаем – «Ворона ты этакая!», «Проворонил!» - простодушие, переходящее все возможные рамки, то, что по-русски именуется «простодыростью», глупость, доходящая до слабоумия. Но ведь подобное состояние ума – это важнейшая особенность русской народной религиозности – юродство – религиозный подвиг нарочитой глупости, готовности сносить обиды, насмешки и поношения! И вот вам явное свидетельство того, что эта Ворона в своем ветхом черном сарафане – юродивая! Вот оно: откуда мэтр Ворон взял сыр? С большой долей вероятности мы можем предположить, что купил в соответственной лавке, ну, или получил в подарок от кого-нибудь из добрых прихожан. А вот откуда Ворона взяла сыр? То есть как откуда? Ей Бог послал! А почему ей, а, допустим, не той же Лисице? А потому, что существует такое русское выражение: Бог мне на шапку послал за мою простоту. То есть свалилась на меня удача нежданная, именно потому, что я прост! Ворона – проста, глупа до святости! Поэтому удачу, счастье, или кусочек сыра она не добудет, не заработает, а вот Бог ей пошлет! Но как пошлет, так и отнимет! А за что отнимет? А за то, что пусть и ненадолго, но предалась греху гордыни, царь-птицей себя вообразила. Мэтр Ворон, как известно, выслушав насмешливую речь мэтра Лиса, устыдился, и твердо решил более на лесть не поддаваться. А Лисица не стала читать Вороне мораль в стилистике по-французски изощренных университетских проповедников, а просто-напросто дала деру. А Ворона? Должно быть, смиренно поблагодарила Господа за всё – и за дар и за урок!..
Но так ди уж разнятся французский Ворон и русская Ворона? Посмотрим. Дело в том, что французский Ворон – в отличие от русского – не является символом мудрости. А вот сыр – начиная со средних веков - традиционно считался во Франции пищей безумцев. Так вот почему Ворон является в басню с сыром в клюве! И не заразится ли безумием мэтр Лис, отведав сыра?
Ах да, мы забыли о морали? О том, что не надо верить лести. Ну, не надо, а, может быть, и стоит отдать кусочек сыра за то, что тебя хоть один раз в твоей не такой уж веселой жизни приравняли к фениксу или к сказочной царь-птице! Да и в этом ли морализаторстве очарование текстов Лафонтена и Крылова? Вовсе и не в этом, а в тех ярких бытовых сценках, которые оба баснописца нарисовали на столь хорошо знакомом им национальном материале!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТРАДАНИЯ И РАДОСТИ ЛЮБВИ...

Plaisir d'amour ne dure qu'un moment.
Chagrin d'amour dure toute la vie.

Шиповник свежий расцветал в лесу,
День радовал весной, как утро, ясной.
И птицы пили светлую росу,
И предавались мы любви прекрасной.
Былое счастье лучше не зови,
Не жди его, оно уж не вернется.
Недолго длятся радости любви.
Зато печаль навеки остается.
Так щедро награжденная судьбой,
Увенчанная лавром и оливой,
Не размышляя, шла я за тобой.
Какой же я тогда была счастливой!
Былое счастье лучше не зови,
Не жди его, оно уж не вернется.
Недолго длятся радости любви,
Зато печаль навеки остается.
Зеленый лес нам был накрытый стол,
Мир виделся волшебною страною.
Давно зеленый свежий куст отцвел.
Тебя давно уж больше нет со мною.
Былое счастье лучше не зови,
Не жди его, оно уж не вернется.
Недолго длятся радости любви,
Зато печаль навеки остается.
(Вольный перевод Фаины Гримберг)


Любви утехи длятся миг единый,
Любви страданья длятся долгий век.
Как счастлив был я с милою Надиной,
Как жадно пил я кубок томных нег!
Но ах! недолго той любови нежной
Мы собирали сладкие плоды:
Поток времен, несытый и мятежный,
Смыл на песке любимые следы.
На том лужке, где вместе мы резвились,
Коса скосила мягкую траву;
Венки любви, увы! они развились,
Надины я не вижу наяву.
Но долго после в томном жаре нег
Других красавиц звал в бреду Надиной.
Любви страданья длятся долгий век,
Любви утехи длятся миг единый.
(Вольный перевод Михаила Кузмина).
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА.

Андрей Гаврилин
ПЕСНИ АФАНАСИЯ


***
Как птица я лечу на юг,
Как птица, как птица.
Мехами полон крепкий струг,
Лисицей, куницей.
И взмахи крыльев глубоки.
Черпают водицу.
Поют и машут голубки.
Поют про голубицу.

Далече далеко страна чудес лежит одна на белом свете.
Там Солнышко гуляет по земле, как господин, в сапожках красных.
Там люди улыбаются друг другу, каждый, словно Солнце, ясен.
Дворцы встают хрустальные по воле седовласых чародеев.
Земля родит без пахоты, деревья плодоносят беспрестанно.
Уходит человек из жизни сам, меча никто не поднимает.
Неволи нет, нет правды у людей, а есть лишь только правда Солнца.

Уходит ночь, проходит день,
Все дальше, все дальше.
Страна хрустальных деревень,
Восстань же, восстань же.
От правды русской отойду,
Душою болезной.
И к Солнцу близко подойду -
Послушай, любезный,

Спустись на нашу землю, снизойди, зачем ты нас не замечаешь?
Быть может, ты не знаешь, что лежит земля тверская под тобою?
По белому по снегу ходит смерть, дымят по- черному берлоги.
Из нор выходят люди каждый день тебя встречают, ты не видишь.
Над ними гордо соколы парят да все с мечами, топорами.
И никому покоя нет, нет счастья, в сапогах ты, или в лыке.
К неправде привыкают, убивают, ищут смерти, а не жизни.

Кругом земля, земля твоя.
Зачем же, зачем же
Ты ходишь к людям за моря?
Мы те же, мы те же.
Мы терем выстроим большой.
Дубовый, кленовый.
В церквях холодных твой меньшой
Не правит, бедовый.

3. 11. 2001.



***
О, многоцветная, о, многоводная!
Пышнорастущая, любвеобильная,
О, плодоядная, странноприимная,
Красноцветущая, сладкодающая,
Матушка - Индия! Солнце мое!
Ты и веселая, и хлебосольная,
И дружелюбная, и незлобивая,
Здравствуй, богатая, здравствуй, волшебная!
Сына тверитнего, сердцем открытого
К сладкой груди своей нежно прижми.
Буду послушником мудрости сказочной,
Буду внимать, буду речи записывать,
Буду учиться, у правды заискивать,
Для благоденствия, благообразия
Вынесу доброе, сколько смогу.
Индия - матушка, дай мне премудрости,
Дай - научи меня свету душевному.
Радость внуши, заколдуй, добродеюшка,
Чтобы печали мне душу не мучили,
Сердце открой мне и правду не прячь.

24.11.2001.

***
Ой, что ж мы делаем - творим, лесные тати!
Кого ж мы убиваем бога ради!
Кого ж мы режем, изверги слепые,
Над кем же так безжалостно глумимся,
Питая святотатством животы!

Ой, матушка, прости нас, неразумных!
Возами возим мясо для игумнов.
Ой, что же нас никто не надоумил,
Ой, как же сами мы не догадались.
Коровушка родимая, прости!

Вот почему никак мы не дозреем,
Вот почему деремся и звереем,
Вину творим, вины не замечая,
Невинность убиваем а потом уж
Друг друга бьем. Нет жалости у нас.

Здесь говорят - небесная корова
Прошла когда-то вдоль по неба крову.
И вымя тучное разбрызгивало млеко.
Те капли - звезды, что питают небо.
А небо кормит землю как дитя.

И все должны держаться только миром,
Кровь молоком питать и сладким сыром,
И человеку человек не волк - корова.
Здесь человек ей дарит песни, убирает
Венками, поясами из цветов.

25.11.2001.







***
А я танцую с девушками Ганга!
Ой, как вкусны плоды деревьев манго!
Дожди ушли куда-то в океан.
Теперь шумит потоками веселье!
Так вот оно, счастливое безделье!
Блестит, звенит, играет, как гердан.
Клюки отбросив, бабушки резвятся!
С любою можно сладко обниматься.
Любая дышит молодостью плоть.
И я танцую! Ноги загуляли!
Ах, вот вы как! А ну-ка лели - ляли!
Так надо хорошенько помолоть.
Девицы манго в юношей бросают,
Во что-то интересное играют.
Лови теперь ее, когда поймал!
В меня попал банан. Ловлю с надеждой.
Кто бросил? Все смеются. Тьфу ты, леший!
Царь обезьян, правитель Хануман!
О, мудрый, дай тебя я поцелую!
Какой там! Заслужи-ка честь такую!
Сорвал мне шапку, оцарапал нос.
Я поклонился, исполняю волю.
На вот, держи-ка в дар мою соболью.
Приедешь в гости, а в Твери мороз.
Заиндевеешь в шелковом тюрбане.
Все что ни будь, да дарят обезьяне.
И Хануман бросает всем дары.
А это что за чудо? Змей танцует.
И лично для него в дудинку дует
Тощенный малый, видно, из норы.
Другой чудесник в горло меч задвинул.
Вот почему монгол отсюда сгинул.
Меч входит и выходит - чудо- тать!.
Сильны здесь не руками - головами.
Заместо слов изрыгивают пламя.
Иные вовсе могут исчезать.
Один залезет в бочку из под пива,
А вылезет девицею красивой.
Потом обоих ищут, все зазря.
Какой искать! Внезапно потемнело.
Надвинулась, как туча, тень от тела,
Из тех, на ком покоится земля.
Эх, был бы я слоном, огромной дылдой!
На всю бы Волгу правду протрубил бы.
Вдруг с неба дождь! То слон меня облил!
Нечеловеческое чую ощущенье.
Наверное, свершилось превращенье.
Теперь во мне проснется бездна сил.
Струится пар из шелковой обновы.
И смуглый лик девицы чернобровой
Слепя улыбкой, говорит, но что?
Эх, что ж я не учу язык, Емеля!
Ведет меня за руку. Ах, качели!
Ах, птица, не понять тебя грешно!
Как радуга, сияет в небе сари.
Потом взмываю я над небесами.
Люблю тебя, девица, как сестру!
Теперь на реку, в водах омываться!
С лучами Солнца в Ганге окунаться!
И лечь поближе к общему костру.
И слушать песни длинные всю ночку.
И тянутся без счета огонечки
По глади Ганга, словно Млечный путь.
Моя ладейка тоже уплывает,
На ней и мой огонюшек сияет
В соломенной домушке. Хватит дуть,
Не дуйте, ветры, малость погодите.
Мой огонек не трожьте, не гасите.
Пусть подплывет к звезде за горизонт.
Пускай расскажет, как я веселился,
И если надо, чтобы возвратился
В родную землю, пусть лучом сверкнет.

26. 11. 2001.



***
Чудна страна - богов, что в храме люда.
Какие-то три морды, Рамы, Вишны,
Слоны, коровы, Будизады, Кришны.
Головушка одна, всех помнить - ишь ты!,
Пустеет, что дырявая посуда.
Одним молиться, от других спасаться!
Куда же мне, хрестьянину, податься?
На головах стоят индийские отшельцы.
Святые, говорят. Что ж мне не верится?
И есть мечети. Так зовут храмины,
Где не брахманы учат, не брамины,
А все муллы и слуги - муэдзины.
Нет алтарей и никакого чина,
Чтоб, созерцая, кланяться - молиться.
И бог у них один - Аллах зовется.
А я-то думал, что же мне неймется?
У нас один, но в трех выходит лицах.
Ой, как все ясно, словно солнце в небе.
Пускай три лошади, но я один в телеге
Вожжами управляю, коль обучен,
И под руку не лезь! Сиди-ка лучше!
Стоит храмина в окруженье башен,
Внутри сей дом узором изукрашен,
И наверху в звездах сияет сфера.
И мне сказали - больше мира вера,
И выше гор, и глубже океана,
А вера в сердце, что любовью дышит,
Аллах велик, но он совсем не страшен.
Мы в нем одном живем, как в сене мыши,
А джинны маются, но чтобы к нам проникнуть,
Нам злое надо мыслить, сердцу выколоть
Небесны очи, чтоб оно не видело,
А ведь оно - наш маленький Аллах.
Да как же он поможет ослепившему?
Свои душевны очи замутившему?
Гляди, сердечко, я тебе не враг.

25. 11. 2001.


***
По людям я иду домой, по людям.
Туда, где по полям играет грудень.
А в ледяных избушках под снегами
Медведи спят с открытыми глазами.
И в спертом духе двигаются лапы,
Плетут из лыка короба и лапти,
Посасывают ягоду сухую,
Иду в снега, иду в страну тверскую.

Я от огня к огню иду с сумою.
Мне говорят - иди - господь с тобою.
Туда весною улетают птицы,
Туда везут купцы шелка и ситцы.
Там девушки, как солнышко, сияют,
Седые старцы мудро управляют.
Я верю. В сердце Индия со мною,
И родину я заново открою.

Уста открою, пусть разносит ветер
Мои слова. О милые медведи!
Довольно спать! Стряхните лед берлоги!
Сюда идут слоны и носороги!
Не унывайте, веселитесь, братцы!
Я рассказал им, как сюда добраться.
Царь обезьян, мудрейший в Индостане,
Внимая мне, главой кивал в тюрбане.

Сюда идут! Здесь будут очень скоро!
Меня до Волги провожали горы.
За мною мчится Солнце, обгоняет.
Со мной идет весна, зима растает!
И с пальмами подружатся березы.
Кудрявые, не плачьте, есть кокосы.
Есть хлебные деревья и бананы.
Любите жизнь, довольно пить из раны!

Сюда придут качели и мечети,
Павлины пропоют минеи четьи.
Качели мы привяжем к минаретам.
И воздух скажет - Мне бы ваши лета!
Монахи будут с девами венчаться,
Под звоны колокольные качаться.
Святая простота возьмет зулею
И заиграет заклинанье змею.

Я заклинаю змея, ад несущего,
По душам нашим медленно ползущего.
Замри, замри, восстань и стой, свечою!
Тебе играет рай, Господь с тобою.
И музыки не кончится теченье,
И в ней твое последнее спасенье.
Замри, замри и слушай, слушай, слушай.
Под Солнцем ясным все имеет уши.

4.12. 2001.



***
Запечалилась нынче душа, запечалилась.
Закрутилась кручиной, заныла, замаялась.
Разложу пред собою бумагу литовскую,
И Луною гляжу на равнинушку плоскую.
И перо отложу, и сижу без движения,
И дремота у глаз начинает каждение.
Натуманит кадилом, а после рассеется,
И опять подо мною дорога расстелется.
Снова я прохожу стороною заморскою,
В Бухаре продаю свою сабельку польскую.
А за шкуру медвежью беру провожатого.
Дружным криком встречаем царя полосатого,
Он рычит и уходит, живот нам даруючи,
За горами остались дремучие русичи.
Мой вожатый рукой пишет в воздухе смуглою,
Говорит чудеса, что земля наша круглая,
Что увижу, дойдя до последнего морюшка,
Как за край горизонта закатится Солнышко.
Не положишь ты в ноги ему челобития,
Края ты не найдешь и не рай твоя Индия.
Эх, медведь, забирай свою шкуру медвежью!
До свиданья, спасибо и ну тебя к лешему.
Не затем я летел за три морюшка соколом,
Чтобы крылья сложить где-то возле да около,
Чтоб гореть небылицам, а правдушке теплиться,
За горой, говорит, твоя правда расстелется.
Я спускаюсь в долину, туманом покрытую,
И встречаю корову, цветами увитую.
Слезы радости падают в желтые цветики.
Дай тебя поцелую! Дошел, долетел-таки!
Здравствуй, Солнышко - Индия! Девушка смуглая,
Улыбаясь, ведет в свою хатоньку круглую.
Напитала любовью, как светушко небушко.
А наутро дала на прощание хлебушка.
Пропускай меня, смуглая рая привратница,
В дар коня получай, молодая красавица!
В рай войду налегке, как Адам выходил из него,
Скину, смою в реке чешую духа гнилостного.
Не напишешь пером твои кущи обильные.
Посмеялся боярин и посохом бил меня.
Не рассказывай сказки, а правду докладывай,
Про торговлю, про войско, обычаи адовы.
Не чернила, а слезы ложатся горючие,
Все белеет листок над доскою скрипучею.
Все летают в глазах попугаи речистые,
Все стоят на лугах коровеночки чистые.
На дорогу макаки спускаются с веточки
И на руки садятся, как малые деточки.
Слон танцует на празднике, милое чудище!
Кто бы с ним добротою сравнялся хоть чуточку?
Как забыть тебя, рай и врата твои райские,
Что прошел я насквозь, породнившись со сказкою?
Ты во мне, но вокруг только шкуры ходячие.
Верят саблям, колам, да продаже с придачею.

Не идет сюда Индия, ох, недоверчива.
Знать, силен этот змей с головой человечьею.
Кто придумал его? Нет в раю этой гадости!
Попугаев рисуйте! И девушек в радости!
Выньте гвозди, мать вашу, у Бога из рученек!
Пусть народ не рыдает, наученный мученик!
Ты теперь в голове моей, раю мой, раю!
Ты ликуешь в душе, слезы я утираю.

6.12.2001.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ МАРИИ ХОДАКОВОЙ, КОТОРЫЕ Я ВАРЬИРУЮ В МОЕМ "ПРОСТОМ СТИХОТВОРЕНИИ ПРО ЧЕТВЕРОСТИШИЕ"!

МАРИЯ ХОДАКОВА

Когда ребенок умирал в больнице,
подобный первой букве на странице,
а дальше - белизна, провал - зима
была за окнами, в весну перетекая.
Я шла по коридору, примириться
с судьбою не желая, а сама
всё думала о том, кто я такая,
чтоб восставать, чтобы сходить с ума,
чтоб возникать, где можно лишь молиться.
Полу-атеистка, глядя в полумглу
на красный угол нежилой палаты,
сказала тезке: "Помнишь, не могла Ты
отдать Его. Я тоже не могу."
Что было дальше - не ночной кошмар,
не бред, - но мне, не чающей ответа,
вдруг сверху из стены явился шар,
снопом лучей ударив в грудь, как жар;
святящийся, как будто свет без света,
и мне сказал, - точней, сказал без слов:
"Всё будет так, как просишь." На постели
больничной я в ту ночь спала без снов.
В семь был обход. Врачи остолбенели:
ребенок мой наутро был здоров....
Я шла по коридору еле-еле.
-----------------------------------------------------------------------------

Опять себе приснюсь большою птицей
с расправленными крыльями-руками, -
сиреной или сфинксом-полульвицей ,
химерой на парижском Нотр-Даме.
А по земле внизу бегут мальчишки
с рогатками, камнями и другими
предметами, которыми мальчишки
сбивают все, что высоко над нами.
(Наверное, когда мы были птицы,
наверное, когда мы были рыбы
такое нам во сне могло присниться
и вскрикнуть мы от ужаса могли бы).
И очень я во сне хочу проснуться,
и быстро я во сне машу руками;
земля все ближе, сейчас ее коснусь я,
а ноги словно превратились в камни.
И я лечу все ниже, ниже, ниже,
но я хватаюсь за карниз руками,
где мой птенец застыл в оконной нише,
мое спасенье с круглыми глазами.