Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

БОЛГАРЫ В ИТАЛИИ

В Италии: Болгер до Терни - возле Бергамо, Болгери - возле Ливорно, Булгариа ди Чезена - возле Форли - Булгарограсо -недалеко от Милана. Какими оригинальными "учеными" надо быть, чтобы заявлять, что болгары в средние века не доходили до италийских земель!

20160509_Villon_ancestry_All_1800
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ЭТО Я НА КАРТИНЕ...

Эту картину нарисовал художник Арон Бух. Это я, молодая. Я предложила, чтобы он нарисовал Андрея, но он нарисовал меня. Картину назвал – Инфанта. Эта картина давно уже где-то в Испании…

IMG_1872

IMG_1871

Buh_aron
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ) "СУДЬБА ТУРЧАНКИ, ИЛИ ВРЕМЕНА ИМПЕРИИ".

5016029819_0

Зима сорок третьего года застигла меня в Париже. О, снисходительные милые мои читатели, бога ради, только не воображайте себе этакого беззаботного путешественника, склонного к философическим размышлениям и ведущего дневник, в который небрежно вносятся утонченные наблюдения и оригинальные мысли. Ради бога, ничего подобного.
Я выслан из страны. В этой стране, которую, в сущности, люблю, я пришелся не ко двору. Сколько мыслей и чувств отдано немецкому языку, немецкой литературе, немецким городам, немецкой философии. Скольким проходимцам бурные демонстрации страстной приязни и подыгрывание самым низменным инстинктам продажных политиков принесли желанную награду — сомнительные лавры «друзей» той или иной страны, того или иного народа. Только не мне, разумеется. Ибо моя любовь не такова.
«А чего бы ты хотел, Бора? — задаю себе вопрос. — Чтобы на улицах Берлина приветливо указывали пальцами на тебя — “вот идет лучший друг немецкого народа”?»
Мои губы (уже старчески сморщенные, чего греха таить) кривятся в иронической улыбке. Чего бы я хотел? Пожалуй, понимания немногих. Чтобы когда-нибудь немецкий юноша раскрыл наедине с собой страницы моих книг и после подумал (вопреки всем современным издевательствам над чувствительностью): «Какая грустная жизнь, какая любовь…»
Я пришелся не ко двору. Кажется, я в этом мире с самого рождения — не ко двору. В детстве — единственное, изнеженное, балованное дитя, надежно огражденное от окружающей действительности немецкими и французскими волшебными сказками; приходящими домашними учителями, ведущими занятия в присутствии любящей матери. Сказки Гофмана были моей обыденной реальностью, а песни моей няни, крестьянки из Анадольской бедной деревни, будоражили сердце, смущали, даже пугали. Мне всегда хотелось в одиночестве любить эти сладостные до слез напевы. Но я вырос, и вот к моей любви уже тянулись ярлыки — «родина», «народ», «патриотизм». Я — не ко двору.
Я родился через пять лет после бедственного события Ферие, приведшего к власти в 1876 году Абдул Гамида II. Отец, сумевший обеспечить мне европейское воспитание, дал мне возможность продолжить образование в Европе. Я вернулся на родину в 1909 году, в час торжества младотурецкой демократии. Душа, окрыленная надеждами, сердце, переполненное чувствами, сотни планов и замыслов. Тридцатилетию, названному «правлением тирании», пришел конец. И… в итоге я оказался не ко двору. Теперь я на все смотрю несколько иначе. Как? Возможно, у меня еще будет случай рассказать вам.
Итак, я покинул родину и теперь возвращаюсь. Я возвращаюсь в страну, где у меня не осталось родных. Смогу ли я обрести друзей? Да, да, именно так обстоят дела. Я понимаю, что иной шокированный моими простыми искренними словами ревнитель патриотизма уже готов проклясть меня. Но мне уже все равно.
Последние двадцать лет я занимаюсь тем, что потихоньку старею. Окружающее меняется на глазах. Литературные и театральные направления, одежда, поведение женщин и молодежи начинают раздражать меня. Хорошо хоть у меня хватает ума понять — это старость.
Вот и сейчас я чувствую себя в Париже чужим. Город мрачен. Зима, война. Я лежу одетый на постели в дешевой гостинице на окраине города. Кажется, прежде здесь было что-то вроде общежития для рабочих из Алжира. Мне холодно, одиноко. Я знаю, что вокруг, в домах, живут люди, семьи, дети. Но я чужой. Мне не досталось места в этих обычных клубках человеческих привязанностей и неприязни. Я — не ко двору. Как всегда в моей жизни.
Я не имею права надолго задерживаться в этом городе. Я должен ехать. Меня так и подмывает совершить последний в моей жизни авантюрный нелепый поступок — изорвать в клочки документы и махнуть пешком куда-нибудь по Франции. Дойти до Марселя пешком. Или до Бреста. В сущности, разве я знаю Францию? Только Париж. И не тот холодный сегодняшний, нет, совсем другой Париж.
Конечно, я не решусь на такую авантюру. А ведь вот когда-то я сказал себе, что буду странствовать по Германии, подобно средневековому студенту, из одного университета в другой. И ведь это осуществилось. Впрочем, тогда мои документы были несколько иными, чем сейчас, и давали мне полное право переезжать из города в город и даже свободно бродить по стране. И я был молод и здоров. А сейчас…
Я был молод и Париж был молод — город начала века. И век был молод — век двадцатый. И авто на мостовых Парижа были редкостью, а конные экипажи — обыденностью. А Лувр… А Версаль… А цветы на улицах… И женщины, и фиалки… Мой Париж — Париж Ренуара и Мане и стиля «либерти»… И ничего этого никогда больше не будет — ни того Парижа, ни тех женщин, ни моей юности — ничто не повторится. Какая вечно новая банальность — ничто не повторится.
Турецкий юноша. Дома, в истанбульском доме, его тетки скрывают лица под яшамаками — тонкими покрывалами. Он свободно говорит на трех европейских языках — на немецком, на французском, на английском. Соломенную шляпу — канотье — он чуть сдвигает на лоб — так делает отец с феской — движение почти инстинктивное. У молодого человека волосы каштановые, сам он белолицый, а брови — темные. И маленькие, аккуратно подстриженные усы. Этот молодой человек — я. Кто я? Тогда я принадлежал некоему всемирному парижскому братству интеллектуалов. На застланной персидским ковром кушетке в ателье художника-француза я сидел рядом с экстравагантной русской поэтессой. Что-то говорил испанец-журналист, сотрудник парижской газеты. И немец, один из первых учеников Штайнера, развивал натурфилософские теории. Или теософские? Мне было все равно. Мне нравилось слушать, и смотреть, и дышать, и видеть милые молодые лица. И встречать доброжелательные дружеские взгляды молодых глаз.
Нас всех обманули. Молодых всегда обманывают. Кто? История? Природа? Оказалось, что юность преходяща, а новый век ничуть не лучше предыдущих — тоскливое одиночество, жестокость, непонимание.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОБ АНДРЕЙ ТАВРОВЕ.

СЕГОДНЯ БЫЛА ИНТЕРЕСНАЯ БЕСЕДА О ЛИТЕРАТУРЕ И ФИЛОСОФИИ – АНДРЕЙ ТАВРОВ, НИКОЛАЙ БОГОМИЛОВ И Я!
ИЗ СТИХОТВОРЕНИЙ АНДРЕЯ ТАВРОВА.
Спит Иаков. И ветка склонилась. Синеют глаза
под закрытыми веками. Долго стоит полоса
от упавшей звезды на просторе бесшумных небес.
Спит Иаков. Он спит, и он видит — и сосны, и лес,
как река пробегает с Востока на Запад, и пыль
не стирают с неё. И задрав к зодиаку свой киль
проплывает фрегат, и гремят его пушки отбой.
И смещаются ангелы в ветре летучей толпой.


Спит Иаков в ночи, озаряемый ярким костром,
среди жизни темнея, раскинувшись алым крестом,
и восходит огромная лестница легче луча,
рассыпая каскады ступенек, коснувшись плеча.
Никого нет на ней. Никого ни вверху, ни внизу.
Тёмных век не открыв, он на землю роняет слезу.
Он встает, отряхнувшись, и лестницей долгой идёт
вдоль ступеней и звёзд. За луной чья-то флейта поёт.


Он проходит пустыней и лестницей вдоль облаков,
он проходит (во сне ли?) ступеньки колючих веков.
И проходит один, никого не встречая в ночи.
Только виснут в кустах, как погасшие лампы, грачи.
И ступень за ступенью — как сердце кричит впопыхах! —
и коричневой тенью скользя в разрывных облаках,
он ломает тростинку в пространствах, где не были мы,
что одни отделяют сияние света от тьмы.


И три ангела с лирой навстречу плывут из высот.
И плывёт-наплывает пернатый возвышенный флот —
голубые глаза, золотые овалы и прядь.
За плечами чудесная плещет пернатая кладь.
Он влезает в седло. Посылает верблюда вперёд.
И сияет звезда голубая из створа ворот.
Сколько крыл у неё! Как бежит по ним алая кровь!
И ломается в ветре кустарник и движется бровь.


Он слезает с верблюда и входит, как в воду, в вертеп.
Тихо тает свеча. На столе абрикосы и хлеб.
Тихо жвачку жуют и солому роняют волы.
И Вселенная с краю лежит, освещая углы.
И сияет звезда, тихо дева с Младенцем сидит.
Он принес им — молчанье. На Деву беззвучно глядит.
И глядит на звезду он, и видит, что это одно —
луч звезды и сияние плеч сквозь её полотно.


Это всё же одно — небеса и пустыня, звезда.
Это всё же одно — одиночество, парус, вода.
Не бывает другого, когда ты ступени прошёл.
Это волосы в золоте, ясли. И сломанный стол,
и свеча у младенческих тёмных, сияющих глаз —
это всё же одно. И луны дымно-красный топаз.
Это просто повсюду, повсюду, как ливень, как снег,
занебесных, разбитых и тяжких ступеней разбег.


Из любого колодца, со дна безымянных глазниц,
от копыт иноходца, из гнёзд не вернувшихся птиц —
эта лестница всюду растёт, словно дождь и восход,
словно лес и зерно, или пламя и кровли высот.
Это лестница, лестница здесь и вон там, у домов,
и на отмелях пляжа, в подвалах, во тьме тупиков.
Словно гриф и аккорды — ступени, что путник берёт.
Это — жизнь, это лестница мёртвого странника ждёт.


И трещит, как бумага, и рвётся на части костёр.
Ангел белые лопасти, чтоб удержать их, простёр.
Тёмный крест на песке. Спит Иаков, колеблется сон.
И он видит — дома тонкостенные, стаи ворон,
и он видит, как лебедь крестом улетает наверх,
безымянным, скрипучим крестом улетает навек.
И морской горизонт так открыт, как объятья, когда
только платье шумит, словно волны, и плещет звезда.


Ради Бога, не надо тоски, умиранья, утрат.
Рвётся к небу костер, огнен, чист, переполнен, крылат.
Тихо звёзды поют, словно хор над песком голубым.
Тихо веки дрожат. Тень его уместилась под ним.
Птицы шумно летят. Значит — время, и это рассвет.
С неба движется свет, и он встанет навстречу в ответ.
И запляшет с небес, как каскадом ступеней вода:
Я с тобою отныне — навек, до конца, навсегда.

В небе птица стоит. Ни назад не летит , ни вперёд.
Ни наверх и ни вниз. Будто крохотный розовый грот.
В небе птица стоит, и горит под пером, горяча,
освещая из сердца слепую окрестность, свеча.
Над крылами звезда. По ногами — земля и вода.
И дорога легла вся в пыли навсегда, навсегда.
В небе птица застыла, как дальний и розовый грот.
В нём мерцает свеча. И течёт стеарин из высот.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

1003619645
sabahatdin
ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ «СТАРАЯ ДЕВА ФАНТАЗИРУЕТ» . ВЫМЫШЛЕННЫЙ АВТОР – КЛАРИ БОТОНД, КОТОРАЯ В СВОЮ ОЧЕРЕДЬ ЯВЛЯЕТСЯ ГЕТЕРОНИМОМ ВЫМЫШЛЕННЫХ СОАВТОРОВ – МИХАЯ КИША И МАРИИИ ВАРАДИ.
— Но разве господь не…
— Господь говорил о другой нищете! — Жигмонт резко сдвинул брови.
В сущности, ему вовсе не хотелось, чтобы старый капеллан увлек его в лабиринты богословского спора. К чему все это? Одно толкование следует за другим!
— Блаженны нищие духом! — значительно произнес священник.
В просторном покое, стены которого были увешаны огромными гобеленами, тихо разговаривали двое мужчин. Один из них, в темном облачении священника, был уже далеко не молод. Лицо его, изборожденное крупными морщинами, выражало ум и силу воли; маленькие глазки темно поблескивали. Это был патер Иероним, исповедник венгерского короля.
Второй собеседник отличался от первого разительно! В самом расцвете мужских сил, высокий, прекрасно сложенный, он, казалось, уже позабыл о своей минутной досаде и улыбался смешливо и задумчиво. Его чуть продолговатое смуглое лицо, черные брови и волосы, изящно подстриженная черная борода — все говорило о благородном происхождении и незаурядной красоте. Особенно хороши были его глаза — большие и темные, опушенные длинными ресницами.
Человек этот звался рыцарем Жигмонтом. Ему минуло сорок лет. Судьба его отличалась некоторой причудливостью. Жигмонт приходился младшим сыном известному Ференцу Запольи. Отец Жигмонта отличался безрассудной храбростью, вспыльчивостью и полным неумением льстить и рассчитывать. Юный сирота, владелец нескольких замков и богатых угодий, он позволял себе быть независимым даже, когда сделался придворным. Впрочем, история появления такой личности при королевском дворе тоже оказалась достаточно странной. Когда юному владельцу Гёзале, родового замка Запольи, принесли весть о том, что охотники короля приближаются к старому дремучему лесу, окружавшему замок, юноша заколебался — вначале ему показалось, что поспешить навстречу королю — означает унизить свое достоинство рыцаря и дворянина; но затем он принял другое решение: выразить королю свое почтение, ведь в этом не было ничего унизительного, более того, разве не в этом состоял долг верного подданного. И вот Ференц оседлал коня и, доехав до широкой дороги, стал ожидать королевскую охоту. Участники пышной кавалькады немедленно заметили нарядно одетого юношу. Он спешился и отдал поклон королю и наследным принцам. Дальнейшее можно было предугадать с большей или меньшей точностью. Ференц держался с горделивой скромностью. Когда лесную чащу огласили громкие звуки рогов, звонкий лай собак, топот копыт, когда был загнан огромный клыкастый кабан, владелец Гёзале внезапно услышал крик о помощи и пустил коня вскачь. На поляне старший принц отчаянно отбивался от яростно нападавшего кабана. Ференц соскочил с коня и одним прыжком очутился рядом с принцем. Удар кинжала — и разъяренное животное забилось в агонии. Эта меткость и смелость имели для Ференца определенные последствия. Оба юноши тотчас почувствовали взаимную симпатию. Когда подскакали другие охотники, принц указал на своего спасителя. Ференц очутился в центре всеобщего внимания. Теперь он счел возможным и неунизительным для себя пригласить короля и его свиту в замок. Приглашение было принято. Юноша был достаточно богат, чтобы оказать знатным охотникам роскошный прием. Король несколько дней оказывал честь замку Гёзале своим присутствием. За это время между Ференцом и старшим сыном короля завязалась искренняя дружба. Разумеется, принцу особенно нравилось то, что его новый друг ни о чем не просил его. Результатом этой дружбы явилось прибытие Ференца ко двору. Конечно, он мечтал о блеске, о славе и любовных приключениях. Однако опытные придворные набросили на юношу сеть наветов и подозрений. Вскоре он был оклеветан. Дружеские отношения с принцем расстроились. Но интриганы недооценили характер Ференца Запольи. Если они являлись мелкими кровососущими насекомыми, то перед ними был благородный олень, и, пожалуй, им не стоило разъярять его. Двор сделался ареной отчаянной борьбы. И спустя какое-то время Ференц вернул себе расположение наследного принца. Странное дело, Ференца оставили в покое. Но причина заключалась вовсе не в том, что противники его сдались на милость победителя. О нет! Они просто поняли характер Ференца, раскрыли его слабости. Честность, прямодушие, сила — все это было в нем, но кроме этого природа наделила его страстностью, неумеренными желаниями. Вино, женщины, азартные игры увлекали Ференца Запольи. Придворные интриганы постигли, что этот человек не представляет для них никакой опасности. Между тем, состояние его таяло. Пришлось расстаться даже с гнездом предков — замком Гёзале. К этому времени принц стал молодым королем. При дворе о Ференце Запольи были вполне определенного мнения, его считали добрым малым, но никчемным и пустым. Король это мнение разделял. И все это только из-за того, что Ференц не был способен к придворным интригам и предпочитал наслаждаться жизнью. Будь он интриганом, его сочли бы весьма целеустремленной личностью!
Подстать всей жизни Ференца была и его женитьба. Вероятно, иной она и не могла быть! Обольстив дочь знатного, но бедного дворянина, Ференц вынужден был жениться на девушке. Об этом браке говорили как об очередном нелепом поступке Ференца. Наделенный телесной красотой, он мог бы жениться куда более выгодно! Но тогда он не был бы самим собой! Конечно, он вскоре начал пренебрегать своей юной супругой, и даже рождение сына не заставило его измениться. По-прежнему кутежи, по-прежнему жалобы горожан и окрестных трактирщиков, долги, приятельство бог знает с кем.
Предмет особенной гордости Ференца составляла его мужская сила. О нем ходила молва, будто он может за одну ночь взять женщину десять или даже двенадцать раз. Однажды в мужской компании его спросили, правда ли это. Он ответил, что это лишь половина правды и что, сойдясь таким образом с одной женщиной, он может приняться за следующую! Да, многие знатные дамы, горожанки и публичные девки могли бы рассказать о том, как удовлетворил их Ференц Запольи; но подобное его хвастливое заявление встретили хохотом. И тогда он предложил им устроить испытание. Вспомнили об одной девке по прозванию Железная кобыла. Вместе с десятком девиц такого рода проживала она у некоей процветающей сводни. В ее-то притоне и состоялось знаменитое испытание. Не один силач уходил от Железной кобылы взмыленным и ослабевшим. Но только не Ференц Запольи! Загнав Железную кобылу до такой степени, что несчастная девка сама попросила пощады, Ференц принялся за ее товарок. Ночь выдалась воистину знаменательная! Слава неукротимого Запольи заблистала яркой звездой. Но завершилось все это крайне дурно. Спустя год после знаменательной ночи Ференц почувствовал себя больным. Слабость и странные пятна, покрывшие кожу, обеспокоили его. Он обратился к придворному лекарю и узнал от него, что болезнь эта очень опасна, он нее отнимаются ноги, вместо носа образуется черная дыра и под конец человек теряет рассудок.
— Ты уверен, что это та самая болезнь? — побледнев, спросил Запольи.
— Да, теперь у меня нет сомнений!
На другой день Ференц Запольи оборвал нить своей жизни, заколовшись кинжалом.
Он оставил после себя вдову, рано увядшую и склонную к меланхолии, а также — единственного сына Жигмонта.
В год смерти отца Жигмонту минуло десять лет. Мать и добродушная бабка не знали, к какому образу жизни готовить юношу. Они приглашали монахов из городского монастыря, чтобы юный Жигмонт мог обучиться письму и счету. Мать слезно упросила супругу одного из богатых и знатных приятелей покойного мужа, и та позволила Жигмонту обучаться вместе с ее собственными сыновьями верховой езде и владению оружием. Таково было образование Жигмонта. Юноша вырос задумчивым, нелюдимым, но унаследовал от отца его замечательную красоту. В возрасте восемнадцати лет он влюбился в девушку незнатного происхождения. Мать не смогла воспрепятствовать этому скоропалительному браку. Молодая жена скончалась спустя несколько месяцев после рождения сына Михала. И тогда Жигмонт принял довольно странное решение — оставив ребенка на попечение своей матери, он уехал из столицы. Долгое время никто ничего о нем не знал, но вот он вернулся, похоронил мать и заново познакомился со своим семнадцатилетним сыном. Вскоре Жигмонт и его сын Михал очутились в числе приближенных короля. Король, новый король, жаловал их. Он предоставил семейству Запольи обширные и богатые покои во дворце. Дело шло к возвращению родовых угодий. Жигмонт был человеком сдержанным, но веселым, и необычайно много знал. Король мог часами слушать его занимательные рассказы. Жигмонт увлек короля шахматной игрой. Расположена к семейству Запольи была и королева. Впрочем, при дворе, кажется, ясно видели причину подобного благоволения. Да и Жигмонт характером пошел не в отца. Несколько придворных, попытавшихся интриговать против него, как-то незаметно для себя были удалены от двора, высланы в приграничные местности, где и сложили свои не вполне разумные головы.
ГЛАВА 2
Вот какой человек сидел теплым вечером в 1500-е лето от рождества Христова в покое, увешанном гобеленами, и вел несколько странную беседу с придворным священником. Поводом для разговора о нищете явился один случай.
Жигмонт и капеллан проезжали верхом по рынку. В крытой галерее теснились по своему обыкновению нищие и калеки. Они окружили двух благородных господ, голосили, причитали, демонстрировали свои язвы. Их наглое поведение было явно неприятно Жигмонту. Он даже не мог ехать быстрее. Внезапно он резким движением выхватил меч и взметнул его над головами убогих. Путь очистился, как по волшебству!
Жигмонт и священник молча выехали из галереи, в молчании миновали рынок. И лишь после совместной трапезы священник счел необходимым осудить поступок рыцаря.
— Господь говорил о другой нищете! О нищете смиренной, кроткой, не взыскующей! А не об этих наглых попрошайках!
— Не знаю, не знаю! — капеллан коснулся четок, прикрепленных на поясе.
Темнело. Очертания предметов смутно различались.
Внезапно комнату озарил мягкий свет. Блеснула флорентийская мозаика, украшавшая столешницу небольшого столика. Засверкали золотые нити гобеленов. Высветились дорогое убранство покоя и одежда хозяина — щегольские сапоги, темный камзол. Но ярче всего заблестели его глаза, они вспыхнули безоглядной нежностью.
Капеллан опустил голову, лицо его выразило строгость. Он принялся перебирать четки.
В комнату, удерживая в правой руке точеный изящный подсвечник, вошла молодая женщина.
Красота ее была поразительна. Это не была прелесть едва расцветшей юности, это не было зрелое очарование плодоносящей женственности. Красота вошедшей, казалось, не ведала тягостной власти времени. Должно быть, именно такой явилась из волн морских Венера Киприда! Возраст? У нее не было возраста, как не может быть возраста у богини любви и красоты. Задумывались ли мы о том, сколько лет Венере Милосской или Сикстинской Мадонне? Впрочем, озарившая комнату красавица еще и не подозревала об этих чудесах человеческого гения, которым еще только предстояло появиться! Пышное платье из нарядной ткани цвета алого вина подчеркивало нежные линии ее стана. Она была как раз такого роста, что пропорционально сложенный мужчина ощущал рядом с ней свою мужественность, но она вовсе не казалась хрупким беззащитным существом. Длинные волосы, темно-каштановые, тяжелые, были распущены по плечам, падали ниже гибкого стана, ничем не украшенные, они сами казались дорогим убором. Нежное лицо, темные ресницы и брови, темные нежные глаза, свежие выпуклые губы, точеные кисти изящных рук. Поистине она казалась чудом!
Вот стан ее чуть изогнулся — подсвечник оказался на столике. Хозяин открыто любовался ею.
— Принеси нам вина, Маргарета, — тихо попросил он.
Неужели меч этого человека сегодня днем перепугал толпу несчастных и ничтожных?
Женщина кротко покинула комнату.
Хозяин и гость молчали.
Жигмонт в задумчивости поглаживал черную бороду.
ГЛАВА 3
Смиренная, ничего не взыскующая нищета!
Верховой сразу выделяется в шумной суматохе порта. На нем дорогая и странная в этой местности одежда. Его манера держаться в седле, убранство его коня, вооружение — все выдает одинокого независимого искателя приключений. Он едет шагом, неспешно. Конь ступает на булыжники узкой улочки. Задумчивого всадника окружают тотчас дешевые продажные женщины, нищие, мелкие торговцы. Но и эти подонки мира ощутили в незнакомце сдержанную силу. Они боятся хватать его коня за узду, касаться рук путника. Они лишь теснятся вокруг него, нестройно выхваляясь, жалуясь, призывая. Изредка он спокойным жестом чуть приподымает руку и серые фигуры пугливо отбегают, толкая друг друга.
Это Жигмонт!
Он выезжает на площадь. Это маленькая площадь южного приморского города...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ gipatalamus

СТИХОТВОРЕНИЕ gipatalamus...
закончится Венецией.
всегда
и всё Венецией.
потом лишь дождь и чайки.
буксир бубнит, дымит его труба,
свет сипнет.
на странице примечаний
открытая,
лежит в пустом кафе,
на столике оставленная, книга...
и в рюмке капля тёмного напитка,
и блюдце с оползающим парфе.
а дальше пристань, зонтики, вода,
буксир лопочет, в волны зарываясь.
а дальше небо, соль и благодарность.
и всё, всегда Венецией...
всегда.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МОЙ ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ!

КОГДА-ТО ПОЭТ ЛАЗАРЬ ВЕНИАМИНОВИЧ ШЕРЕШЕВСКИЙ НАПИСАЛ ВОТ ТАКОЕ ШУТОЧНОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ:

НА ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Фаины Гримберг (Гаврилиной)

Недаром родилась Фаина
В день штурма всяких там Бастилий.
Бастилия - давно руина,
Фаина - автор в новом стиле.
Она истории глубинку
Взрывает, не пугаясь риска,
По убежденья якобинка,
По поведенью - жирондистка.
Она не пьёт вина и виски,-
Что ей мещанские масштабы?
Она в стремленьях бабувистка,*
Где корень вовсе не от бабы:
Ведь критиков своих Фаина
Обрежет, словно гильотина.
В ней эрудиция ветвиста,
Она легко, непринуждённо
Способна отличить дантиста
От Данта или от Дантона.
Хоть многозванные Андреи
Вплетались в ткань её романов,
Но духом ей всего роднее
Андрей- что вроде Дон Жуана.
Ей, как Свободе с баррикады,
Претят все женские наряды.
Но мы для бедной санкюлотки
Найдём моднейшие колготки.
2001 г.
* Бабувистами называли во Франции ХУ111 века сторонников революционного учения Бабефа.
А ВОТ И УГОЩЕНИЕ!

МИХАИЛ СОЛОВЬЕВ СМЕШАЛ ЗАМЕЧАТЕЛЬНЫЙ КОКТЕЙЛЬ "ФЛОРИДА"!


АННА КУХАР ИСПЕКЛА ТОРТ!


СЕРГЕЙ АНДРИЯКА АРТИСТИЧНО НАРЕЗАЛ СПЕЛУЮ ДЫНЮ!


ФИРМЕННЫЙ КОФЕ СЕРГЕЯ ОБЕРЕМКА!


И ФИРМЕННЫЙ СЛИВОВЫЙ СОК ОТ ОЛЬГИ ВОРОБЬЕВОЙ!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ПОДАРКИ!



ОЛЕСЬ БАРЛИГ ОТВЕТИЛ НА ШЕСТЬ ВОПРОСОВ! ВПРОЧЕМ, НА ПОСЛЕДНИЙ - НЕ СОВСЕМ ТОЧНО! ТАКЖЕ ОН ПРИВОДИТ ИНТЕРЕСНУЮ ВЕРСИЮ ПРОИСХОЖДЕНИЯ АННЫ АХМАТОВОЙ - "КАРАИМКА ИЗ КРЫМА"! ХОТЕЛОСЬ БЫ УЗНАТЬ ОБ ЭТОЙ ВЕРСИИ БОЛЕЕ ПОДРОБНО!УКРАИНСКУЮ КУЛЬТУРУ ОН ВООБЩЕ-ТО ЗНАЕТ! И ПОЭТОМУ ЕМУ ТАКЖЕ ПРИСВАИВАЕТСЯ ПОЧЕТНОЕ ЗВАНИЕ ЗНАТОКА УКРАИНСКОЙ КУЛЬТУРЫ (НЕ ВЫДАЮЩЕГОСЯ ПОКАМЕСТ!)! ОН ТАКЖЕ НАГРАЖДАЕТСЯ ВОТ ЭТИМ ЗАВТРАКОМ С ВИДОМ НА МОРЕ!