Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ФАИНА ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНА) - МАСКАРАД ПАСТЕРНАКА

Маскарад Пастернака
Маскарад Пастернака / эссе, русская литература, литература — Discours.io

Андрею Гаврилину и Марии Ходаковой, которая придумала название для этого моего эссе


Одна из причин уникальности русской литературы заключается в том, что фактически все ее авторы, являясь, безусловно, русскими писателями, являются в то же время и кем-то еще, что обусловливает своеобразие их взгляда на особенности творчества, на окружающую действительность и проч. Стоит ли снова вспоминать о том, что Антиох Кантемир – валах, «Наше всё» – африканец по происхождению, Некрасов – поляк по матери, а Бердяев – по матери француз. И так далее и так далее. И все эти особенности происхождения чрезвычайно важны для мировосприятия, для процесса написания текстов. Любопытно, что в западноевропейских странах, казалось бы, традиционно отличающихся от России более демократическими формами правления, ничего подобного нет. Возможность быть в Англии, Франции или Германии не только английским, французским, немецким литератором, но еще и турком, к примеру, или арабом, фактически начала складываться лишь во второй половине двадцатого века. Вспомним хотя бы печальную судьбу Макса Жакоба, случайный успех Дизраэли-романиста и – в особенности – мучительное стремление Гийома Аполлинера сделаться «истинным французом» (так скажем). Не то в России, где Некрасов описывает в поэме сочувствие своей польки-матери русским крепостным женщинам, а Пушкин восклицает: «Под небом Африки моей…». Вот он – огромный плюс имперскости, та самая достоевская «всемирная отзывчивость». Если немец или англичанин традиционно гордился исконностью и чистокровностью своего происхождения, то для русского аристократа предметом гордости было происхождение от ордынских вельмож, скандинавских воинов или литовских князей. Возможно увидеть некоторый парадокс в том, что российское законодательство отнюдь не всегда отличалось мягкостью в отношении инородцев и иноверцев, но российская культура принимала в себя Марка Антокольского, Исаака Левитана, Фонвизина и Мея, Николая Метнера, Ге, Кюи и…несть им числа!..

Предметом (так скажу) этого моего эссе я взяла роман Бориса Пастернака «Доктор Живаго». Почему? Пожалуй, потому что именно в этом произведении автор серьезно и даже и отчаянно размышляет о своем происхождении, о том, что он не только русский литератор, но и еврей. Впрочем, что мы знаем о Пастернаке-еврее? В сущности, не так уж много. Согласно законодательству Российской империи, лица иудейского вероисповедания не имели права использования в официальных документах христианских имен, в каковом обстоятельстве помимо некоторого элемента утеснения заключалась и определенная логика – хочешь официально пользоваться христианским именем, становись христианином. То есть в быту возможно было называться Леонидом или Михаилом или Екатериной, но для официального документа следовало использовать иудейское имя, записанное специальным регистратором, так называемым «казенным раввином», и как правило, при кириллическом написании превращающим благозвучные восточные имена в совершенно неблагозвучные русские словосочетания, наподобие «Берка, сын Сруля». Родители Бориса Пастернака были записаны как – Аврум, сын Ицхока-Лейба, и Райца, дочь Сруля, но в обыденной, не официальной жизни именовались – Леонид Осипович и Розалия Исидоровна. А сам Борис Леонидович? В год его рождения эти правила отнюдь не были отменены. Каким же именем он назывался в пресловутых официальных документах?..
О том, что они евреи, в семье Леонида Пастернака уж никак не могли забыть. Когда московский градоначальник Сергей Александрович, дядя императора Николая Второго, издал указ о выселении из Москвы лиц иудейского вероисповедания, это, конечно, не коснулось купцов первой гильдии, чаеторговцев Высоцких, о которых у меня речь впереди, не коснулось и семьи Леонида Пастернака, а вот Левитана очень коснулось («куснулось»). Мальчика Бориса из Москвы не выселяли, но в гимназию он поступил не сразу; в первую попытку поступление не удалось, поскольку для евреев существовала процентная норма при поступлении в учебные заведения, и как раз в тот год эти два процента были уже заполнены, поступить удалось на другой год. Перемена вероисповедания была в Российской империи вопросом серьезным и совершалась почти всегда по глубокому убеждению, так, например, крестился композитор Илья Сац (впрочем, за переход «назад», что называется, в ислам или иудаизм, полагалась ссылка на Соловки). Художнику Леониду Пастернаку деликатно предлагали перейти в православие, и это, конечно же, сулило ему много карьерных перспектив и социальных преимуществ, но он деликатно отказался. Что это означало в бытовом отношении? Для любого подданного Российской империи его религиозная принадлежность была чрезвычайно важна и обусловливала определенное жизнеустройство. Безусловно, семья Пастернаков принадлежала к еврейской общине, отец и сыновья в праздники посещали синагогу; да и праздновали в семье отнюдь не Вербное воскресенье и Рождество, но Песах, Пурим и Ханнуку. То же было и в других семьях состоятельных и, что называется, «цивилизованных» евреев; то есть «цивилизованность» и высшее образование, полученное в Женеве или в Берне, отнюдь не мешали соблюдению религиозной обрядности и… вере. О праздновании иудейской пасхи в семье Высоцких Пастернак даже и писал, не называя, впрочем, причину празднования… Как же всё это отразилось в странном зеркале романа «Доктор Живаго»? Но сначала несколько слов о самом романе.

Когда Пастернак начал устраивать публичные чтения своего произведения, многие были удивлены и почти шокированы. Ива́нов изумлялся, почему это Борис вдруг стал писать «как Чарская»! Борис в некотором запальчивом смущении отвечал, что это, мол, для большей понятности. Стоит отметить и мнение Набокова, который назвал главную героиню романа Лару «чаровницей из Чарской».
Но кто же такая Чарская? Бойкая писательница романов для девочек-подростков-гимназисток в конце девятнадцатого – начале двадцатого века. Тексты эти были кошмарного стиля, но занимательны… К последнему поколению читательниц Чарской принадлежала подруга Пастернака Ольга Ивинская, женщина весьма авантюрного склада характера… Конечно, роман вызывает недоумение. Кто развернул бульварный сюжет с падшей девицей и роковым соблазнителем? Кто выдумал «лебедино-белую прелесть» Лары? Ивинская? А вот прекрасное описание поедания арбуза и рассуждения о религиях написаны, конечно, Пастернаком. Разностильность романа не была секретом. Ахматова, например, не сомневалась в авторстве «Ольги»… Но почему так вышло? Пастернак романы писать не умел, не был ни Голсуорси, ни Фединым, но мечтал о написании эпопеи, поскольку прозаические эпопеи все еще полагались литературными вершинами, особенно в советской литературе. Пастернак мечтал о неспешно разворачивающемся действе подобного романа. Вероятно, своего рода фрагментом подобного произведения возможно считать маленькую повесть «Детство Люверс». Но писать романы Пастернак не умел. И вот рядом с ним очутилась энергическая авантюристка, и… роман был написан в рекордно короткий срок. Но какой роман? Текст, поразивший чуткую к литературному слову Ариадну Эфрон нелепым антипсихологизмом, странной толкотней персонажей на маленьком пространстве повествования… Да, Пастернак великолепно описывал арбузы и самовары, но сюжет и зачастую описание действий персонажей строил кто-то другой. Последняя читательница Чарской?..

Моя подруга, литератор Мария Ходакова, сказала мне однажды, что на нее «Доктор Живаго» всегда производил какое-то странное впечатление сонного бреда автора, когда в некотором процессе этого сонного авторского бреда внезапно всплывают со дна подсознания какие-то пресловутые проговорки по Фрейду… Я не могу с Машей не согласиться. Но в чем же суть этого сонного бреда? Где искать ключ к разгадке? Уж не в еврейской ли теме, которая – на первый взгляд – вовсе и не обязательна, вовсе и не должна присутствовать в этом произведении, но то и дело почему-то почти назойливо является… Почему? Даже если бы роман по неясным причинам оказался неподписанным, анонимным, все равно было бы понятно, что автор… ну, да, еврей. То есть роман ведь не о евреях, но вот важны для автора, назойливо и нервно важны для него именно евреи… Конечно, главный герой – русский интеллигент; конечно, автор успешно играет в знающего всё коренное русское: то, как и положено русскому православному человеку, мерит календарное время церковными праздниками – «Была Казанская, разгар жатвы», а то и вовсе заставит «человека из народа», дворника Маркела, говорить всерьез языком ильфопетровского «старика Ромуальдыча»: «… Картовь печеная в махотке. Пирог с кашей. Пашано».

Но вот мы входим в роман. Тотчас возникает тема сиротства главного героя, уже в самом начале он лишается основ своего рода, корневой системы каждого человека, а именно – лишается матери, а затем и отца. Юрий Живаго воспитывается не «своими», а хорошими, но посторонними ему по родству людьми. Он уже с детства не такой, другой, чужой… Как кто? Как «цивилизованный» еврей? Кстати, хозяйка дома Громеко, где растет Юрий, Анна Крюгер – немка по происхождению. Тема «другости» заявлена сразу и роднит мальчика Юру с еще незнакомым ему Мишей Гордоном! Этой «другости» подвержен и чисто русский Николай Веденяпин, дядя Юры, бывший священник, расстрига, нечастое явление в русском быту… Но главное для автора начинается, конечно, с седьмой главы книги первой, когда мы знакомимся с мальчиком Мишей Гордоном, сверстником и будущим товарищем Юрия. Миша – еврей и, разумеется, обладатель «больших черных глаз»; традиция стандартного описания еврея, то есть «хорошего еврея»,требует именно таких глаз, и Пастернак (или Ивинская) покорно следует традиции… А зачем вообще в романе нужен этот Миша Гордон? Вообще-то, кажется, приятелями Юрия Живаго могли бы стать любые юноши либеральных убеждений. Могли бы. Но стали именно Гордон и Иннокентий Дудоров, о котором речь впереди. А Гордон нужен, естественно, для развития в романе именно еврейской темы. Итак, Миша едет в поезде и размышляет… о чем? О том, почему он еврей и почему быть евреем не очень уютно в окружающем мире. Рассуждения мальчика заслуживают более или менее обширной цитаты:

«…Все движения на свете в отдельности были рассчитанно-трезвы, а в общей сложности безотчетно пьяны общим потоком жизни, который объединял их. Люди трудились и хлопотали, приводимые в движение механизмом собственных забот.
Но механизмы не действовали бы, если бы главным их регулятором не было чувство высшей и краеугольной беззаботности. Эту беззаботность придавало ощущение связности человеческих существований, уверенность в их переходе одного в другое, чувство счастья по поводу того, что все происходящее совершается не только на земле, в которую закапывают мертвых, а еще в чем-то другом, в том, что одни называют царством Божиим, а другие историей, а третьи еще как-нибудь.
Из этого правила мальчик был горьким и тяжелым исключением.
Его конечною пружиной оставалось чувство озабоченности, и чувство беспечности не облегчало и не облагораживало его. Он знал за собой эту унаследованную черту и с мнительной настороженностью ловил в себе её признаки. Она огорчала его.
Ее присутствие его унижало.
С тех пор как он себя помнил, он не переставал удивляться, как что при одинаковости рук и ног и общности языка и привычек можно быть не тем, что все, и притом чем-то таким, что нравится немногим и чего не любят? Он не мог понять положения, при котором, если ты хуже других, ты не можешь приложить усилий, чтобы исправиться и стать лучше. Что значит быть евреем? Для чего это существует? Чем вознаграждается или оправдывается этот безоружный вызов, ничего не приносящий, кроме горя?..».

Возникает чрезвычайно явное впечатление, что перед нами авторский, тот самый «крик души». И, конечно, рассуждения о «связности человеческих существований», «царстве Божием» и «истории» возможно свести к самому простому обстоятельству: большинство окружающих Мишу людей связаны общностью религии, они православные, а Миша – иудей, и потому чувствует себя плохо, одиноко, поскольку принадлежит к меньшинству. Но это еще не всё! Миша ясно понимает, что принадлежит к какому-то меньшинству, которое бросает вызов большинству; меньшинство «безоружно», то есть не может защититься от большинства и потому терпит «горе». Но какова «награда» за эту горькую принадлежность к меньшинству? Естественно, мальчик обращается за разъяснениями к отцу. Однако – увы!

«Когда он обращался за ответом к отцу, тот говорил, что его исходные точки нелепы и так рассуждать нельзя, но не предлагал взамен ничего такого, что привлекло бы Мишу глубиною смысла и обязало бы его молча склониться перед неотменимым».

Пастернак лукавит. Он, конечно, понимает, что и «привычки» и даже и «язык» (будто он не знал о существовании идиша и древнееврейского) – не такие уж «общие». Что до глубокого осмысления существования иудаизма, то странно, почему отец не объяснил сыну, что именно в существовании иудейской общности кроется смысл существования мира, существования того, что понимают как «историю человечества»… Конечно, всё это были бы такие же демагогические рассуждения, как и рассуждения Николая Веденяпина о христианстве. Но возникла хотя бы тень полемики! Однако рассуждая об иудаизме и христианстве, автор не предусматривает полемики. Миша Гордон и Николай Веденяпин оказываются правы априори, потому что автор позаботился о том, чтобы им фактически никто не возражал… Можно с большой долей уверенности предположить, что сам Пастернак был одержим страстным желанием, жаждой принадлежности к религиозному большинству. Он отчаянно пытался взглянуть на русскую свадьбу глазами… ну, Есенина, конечно:

Пересекши край двора,
Гости на гулянку
В дом невесты до утра
Перешли с тальянкой…

Но глазами того же Есенина никак не выходило, а выходило какое-то нарочитое «пашано»! А так желалось глянуть утром в зеркало, а там – не ты, а Есенин! Должно быть, Пастернаку представлялось, что быть от рождения русским и христианином означает органическую гармонию личности. Борис Леонидович не думал о возможности проблемного бытия русского христианина, потому что для Бориса Леонидовича существовала одна проблема: проблема еврея! И, разумеется, по мнению Пастернака, тот самый «культурный человек», тот самый «настоящий русский интеллигент» не мог плохо относиться к евреям! Именно поэтому Андрей Живаго выказывал к Мише «необъяснимую, вероятно отраженную, и, может быть, не ему предназначенную нежность». Не ему, а кому? Пастернак недвусмысленно намекает на то, что в еврейском мальчике Живаго словно бы видел своего сына… Ага, вот тут впервые Юра и Миша как бы сливаются в какое-то единое существо, как во сне, как в фрейдистском сне… Но «нежность» все-таки «необъяснимая», такой нежности быть не должно, она неправильная! И тут возможно совсем вплотную подойти к теме, которую я обозначаю как «тело иноверца», причем, в определение «тело» я включаю все разнообразные телесные и социально-бытовые признаки и практики, такие как еда, одежда, манера поведения, устройство жилища… Приведу несколько примеров. В своих воспоминаниях (вторая половина девятнадцатого века) актриса Александра Куликова (в замужестве за немцем – Шуберт) писала о том, как актеры (христиане, естественно) брезговали угощением, которое предложила им еврейка-модистка в Одессе, хотя она одета была вполне прилично и вела себя пристойно. Фольклористка Елена Елеонская описала послереволюционную русскую деревню, где женщины брезгуют приласкать некрещенного (согласно новым обычаям) ребенка. В романе индийского писателя Мирзы Русвы «Танцовщица» индуист и мусульманин не могут раскурить одну трубку. В рассказе идишистского писателя Шолома Аша «Две матери» еврейка трет рот сынишке после того, как соседка-полька угостила его «своей едой». В повести Антона Чехова «Степь» у еврея «большой птичий нос», а в жилище еврея невозможно дышать от «затхлого и кислого воздуха». Еще интереснее, конечно, о детях, когда маленькие дети еврея, хозяина постоялого двора, высовываются из-под одеяла, русский мальчик Егорушка «мог бы подумать, что под одеялом лежала стоглавая гидра». Но – увы – он не обладал «богатой фантазией» писателя Антона Чехова, который детей своих хороших знакомых, Ефима Коновицера и Евдокии Эфрос, Колю и Олю, называл «жиденятами». Так что вопрос о неестественности почти отцовской нежности Андрея Живаго к Мише можно полагать вполне логичным. Для того, чтобы это самое «тело иноверца» не вызывало чувства брезгливости и даже и отвращения, необходимы определенные общественные настроения и воспитательные приемы, которые в императорской России отнюдь не практиковались.

Но вот Миша Гордон уже взрослым приезжает на фронт, и там, конечно, Юрий Живаго, и становится понятно, что сейчас начнутся рассуждения о пресловутом «еврейском вопросе». И рассуждения начинаются. Гордон и Живаго видят, как молодой казак издевается над старым евреем. Разумеется, Живаго имеет право эти издевательства прекратить и прекращает, затем взволнованно обращается к своему другу Мише: «…Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и скученность, их слабость и неспособность отражать удары. Непонятно. Тут что-то роковое.

Гордон ничего не отвечал ему».

Возможно, Гордон обиделся, потому что Юрий мимоходом обмолвился о недостатке патриотизма у евреев и о том, что враги (то есть немцы, речь идет о первой мировой войне) предоставляют им «все права». Но нет, Гордон не обиделся, но горячо принялся излагать мысли, заветные мысли автора романа:

«Христианство, мистерия личности и есть именно то самое, что надо внести в факт, чтобы он приобрел значение для человека».

И если все сделаются христианами, то, конечно же, не будет «ни эллина, ни иудея», то есть если эллин или иудей откажутся от своего эллинства или иудейства, то будут уравнены в лоне христианства. Но вот беда: отказываться-то не хотят! И напрасны горячие призывы Миши Гордона:

«Опомнитесь. Довольно. Больше не надо. Не называйтесь, как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми. Вы первые и лучшие христиане мира. Вы именно то, чему вас противопоставляют самые худшие и слабые из вас…»

Однако и автор «Доктора Живаго» нечаянно (или нарочно?) позабыл рассказать о том, сделался ли Миша христианином. Сам Борис Леонидович уверял Жаклин де Пруайяр, которая одно время была его доверенным лицом, будто русская няня тайно крестила маленького Борю. Поверить в такое совершенно невозможно! Крещение являлось не только приобщением к христианской вере, но и актом социализации (гражданской регистрации рождений и смертей в Российской империи не существовало); акт крещения требовал наличия свидетелей и соответственной записи в специальной регистрационной книге. Таким образом, таинственная няня и тайное крещение оказываются мифом. Кстати, родители Бори, узнав, что их ребенок окрещен без их согласия, могли подать на няню в суд. Но допустим, возможно скрыть сам факт крещения, а причастие, а посещение церковных служб?.. Понятно, что Пастернак просто выдумал историю с крещением, хотя, как мы уже понимаем, христианство ему импонировало. Но какое христианство? Об этом после. А пока… разумеется, Пастернак сознавал, что было бы неестественно выставлять всех поголовно персонажей юдофилами. Поэтому Лара рассуждает о евреях с такою мягкой неприязнью. Но ведь и Миша Гордон не очень жалует то самое меньшинство, к которому волею судьбы вынужден принадлежать. Однако в рассуждениях, вложенных автором в уста любимой героини, возможно почувствовать некую нарочитость, как будто Пастернак нарочно заставил ее именно так рассуждать, чувствуя, что безусловное проявление юдофильства оказалось бы совсем уж полным преувеличением.

«… когда начались преследования и избиения евреев. Кстати. Если мы городские жители и люди умственного труда, половина наших знакомых из их числа. И в такие погромные полосы, когда начинаются эти ужасы и мерзости, помимо возмущения, стыда и жалости, нас преследует ощущение тягостной двойственности, что наше сочувствие наполовину головное, с неискренним неприятным осадком.
Люди, когда-то освободившие человечество от ига идолопоклонства и теперь в таком множестве посвятившие себя освобождению его от социального зла, бессильны освободиться от самих себя, от верности отжившему допотопному наименованию, потерявшему значение, не могут подняться над собою и бесследно раствориться среди остальных, религиозные основы которых они сами заложили и которые были бы им так близки, если бы они их лучше знали.
Наверное, гонения и преследования обязывают к этой бесполезной и гибельной позе, к этой стыдливой, приносящей одни бедствия, самоотверженной обособленности, но есть в этом и внутреннее одряхление, историческая многовековая усталость.
Я не люблю их иронического самоподбадривания, будничной бедности понятий, несмелого воображения. Это раздражает, как разговоры стариков о старости и больных о болезни…»

А ведь существовало и то самое мнение о евреях тех самых простых людей из народа. И тут уж Пастернак постеснялся выдумывать. Поэтому представительница народа, Пелагея Галузина рассуждает следующим образом о политической ситуации: «… одна штатская шваль адвокатская да жидова день и ночь без устали слова жует, словами давится». Но уже на следующей странице автор заставляет Пелагею самой себе противоречить: «Но тут же она рассудила, что не прав Валас Пахомович в своем юдофобстве. Невелика спица в колеснице эти люди, чтобы что-то значить в судьбах державы». И тотчас представительница народа вспомнила какого-то «старика Шмулевича», который «непорядок и смуту» приписывает «Лейбочкиным штучкам». Внимание! Это единственный раз упоминается в романе Лев Троцкий, фактический создатель Красной армии, крупнейший революционный политик, пламенный оратор… Однако!.. «Невелика спица в колеснице!»…

Вернемся, впрочем, к Юре и Мише. Например, в эпизоде, когда Юра впервые видит юную Лару, рядом с ним (но зачем?!) болтается Миша, как будто они – единое, но странно раздваивающееся существо. Вспоминается известная китайская головоломка: то ли вельможе снится, что он мотылек, которому снится, что он вельможа; то ли мотыльку снится, что он вельможа, которому снится, что он мотылек… Короче, вероятнее всего, это Пастернаку снится, что он – Миша Гордон, которому снится, что он – Юрий Живаго… В конце главы автор все-таки решил, как-то мотивировать присутствие Миши: Миша узнаёт Комаровского, опереточно-бульварного злодея, доведшего Андрея Живаго до самоубийства; так этот подлец еще и невинную девочку-гимназистку соблазнил! Какие-то не то «Парижские тайны» Эжена Сю, не то «Петербургские тайны» Крестовского! Однако Юра информацию Мишину о Комаровском тотчас забыл, и таким образом присутствие Миши так и осталось немотивированным (с формальной точки зрения!). А в конце романа действие закономерно продлилось в Советском Союзе, еврейский вопрос потерял остроту, а Миша Гордон и Ника Дудоров превратились в неразличимую пару абстрактных друзей-резонеров главного героя…

Маскарад Пастернака
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ЖЕНЩИНАМ ЛУЧШЕ ПОКРЫВАТЬ ГОЛОВУ!

Библия о покрытии головы
..Апостол Павел написал христианам Крпинфа два послания. В первом он затронул ряд насущных проблем, одной из которых является требование к сестрам-христианкам покрывать голову.
Учение Павла - это не утверждение древней еврейской традиции. Покрытие головы отличалось от существовавших в то время традиций, оно символизировало великий принцип христианской веры. Повеление относилось именно к христианам. Рассмотрим принцип, на котором оно основано, а также появившиеся в связи с этим проблемы.
Апостол Павел излагает Божью точку зрения вполне конкретно: "Хочу также, чтобы вы знали, что всякому мужу глава Христос, жене глава - муж, а Христу глава - Бог" (1Кор.11:3).
Глава - это руководитель, вождь. Христос является руководителем мужа, а муж - руководителей жены. Всякий мужчина, спасенный Иисусом Христом, должен подчиняться своему Спасителю и Господу. А каждая христианка должна с радостью признавать свою подчиненность мужу, установленную самим Богом.
Головной убор не делает женщину равной мужчине, как трактуют некоторые. Напротив, если женщина покрывает голову, то она признает свое неравенство перед мужчиной и выражает согласие на его главенство.
Покрывая голову, жена-христианка может с дерзновением, как и муж, подходить к трону Божьему и молиться непосредственно Богу. Муж и жена обладают равными правами в отношениях с Богом, но что касается устройства семьи, то они не равны.
В соответствии с Божьим законом, главой семьи является муж. Ему принадлежит последнее слово в принятии решений. Жена должна признать и согласиться с позицией лидерства мужа. Это Божественное установление не может служить оправданием жестокости и нетерпимости мужа к жене. Он не должен думать, что все в доме должно вращаться вокруг него и в угоду ему.
Главенство - не то же самое, что господство. Муж не должен становиться тираном. На нем лежит большая ответственность. Муж должен признавать свою подчиненность Христу, а жена - свою подчиненность мужу. Таков принцип главенства.
Порядок главенства - не вопрос превосходства, а вопрос власти. Когда эта власть руководима страхом Божьим, она производит гармонию, благословение и мир. Чтобы яснее понять значение главенства во взаимоотношениях мужа и жены, проследим взаимоотношения Бога и Христа.
Иисус сказал: "Я и Отец - одно" (Иоан.10:30). Это говорит о равенстве. В другом месте Иисус говорил: "Разве ты не веришь, что Я в Отце, и Отец во Мне?.. Отец, пребывающий во Мне, Он творит дела" (Иоан.14:10). Это говорит о сотрудничестве. В третьем случае Иисус засвидетельствовал: "Отец не оставил Меня одного, ибо Я всегда делаю то, что Ему угодной (Иоан.8:29). Это говорит о подчинении Сына. Во взаимоотношениях Отца и Сына видно обоюдное понимание, или признание, что конечная власть принадлежит Отцу, Отец обладает приоритетом.
Если главенство и руководство нужно и полезно в Божественных взаимоотношениях, то насколько это важнее и нужнее в человеческом обществе! Муж и жена только тогда выполнят свое предназначение, когда с радостью займут то положение, которое Бог определил для них.
"Всякий муж, молящийся или пророчествующий с покрытою головою, постыжает свою голову; и всякая жена, молящаяся или пророчествующая с открытою головою, постыжает свою голову, ибо это то же, как если бы она была обритая" (1Кор.11:4-5). Муж показывает свою подчиненность Христу тем, что во время молитвы или проповеди снимает головной убор. А жена показывает свою подчиненность мужу в том, что во время молитвы или пророчества покрывает голову. В таком виде жена должна идти в присутствие Божье, чтобы получить Его благословение. Покорная Слову Божьему жена имеет право на все обетования Божьи, данные человечеству при искуплении.
Сформулировав принцип, Апостол Павел излагает несколько причин, по которым женам-христианкам следует растить волосы и покрывать их.
Обнажать голову - стыдно
"Ибо, если жена не хочет покрываться, то пусть и стрижется, а если жене стыдно быть остриженной или обритой, пусть покрывается" (1Кор.11:6). В дни Апостола Павла люди понимали, что женщине стыдно быть остриженной или обритой. Короткие волосы повсеместно считались признаком бесстыдства и блуда, и только падшие женщины стригли волосы. Длинные волосы были признаком добродетели. Нежелание покрывать голову в знак подчинения мужу, по Писанию является таким же постыдным поступком, как и стрижка волос.
Бог нашел нужным употребить видимый знак для того, чтобы напоминать нам о Божественном порядке во взаимоотношениях между мужем и женой. Этим знаком должны быть длинные, необрезанные волосы у жены и покрытая голова.
Требование установленного Богом порядка
"Итак муж не должен покрывать голову, потому что он есть образ и слава Божия, а жена есть слава мужа. Ибо не муж от жены, но жена от мужа; и не муж создан для жены, но жена для мужа (1Кор.11:7-9). Павел напоминает, что при создании мира между мужчиной и женщиной была положена разница, в силу которой мужчина должен главенствовать над женщиной. Бог создал сначала Адама, а затем Еву. Покрывало на голове жены является символом того, что она придерживается установленного Богом порядка и чтит мужа как главу.
"Посему жена и должна иметь на голова своей знак власти над нею, для Ангелов" (1Кор.11:10). Ангелы ополчаются вокруг боящихся Господа и избавляют их, как говорит об этом псалмопевец (Пс.33:8). Бог посылает Ангелов на служение тем, кто наследует спасение (Евр.1:14).
На основании вышеприведенных мест, Ангелы на небесах заинтересованы в физическом и духовном благополучии Божьих детей. Женщины, которые добровольно носят на своей голове знак власти, подлежат небесной охране. О, как это нужно в наши дни! Кому не хочется жить безопасно в современном обществе? Это возможно для тех жен, которые повинуются Божьему порядку главенства и видимых образом показывают это.
Покрывало на голове является знаком, который равным образом относится и к земной жизни, и к небесной. Он показывает, что жена занимает определенное место в порядке Божьего мироздания. Если же она не хочет признавать власть мужа, отказываясь носить знак его власти над собой, она пренебрегает повелением Бога.
Требование приличия
"Рассудите сами, прилично ли жене молиться Богу с непокрытою головою? Не сама ли природа учит вас, что, если муж растит волосы, то это бесчестье для него, но если жена растит волосы, для нее это честь, так как волосы даны ей вместо покрывала?" (1Кор.11:13-15). У всех людей есть врожденное чувство того, что хорошо и что плохо, и наш здравый смысл свидетельствует, что длинные волосы - честь для женщины.
Мы с женой никогда не стригли своих дочерей, искренне желая, чтобы они приняли Христа, когда вырастут. Нам хотелось, чтобы им не было трудно следовать Его учению. Однажды мне пришлось услышать, как какая-то женщина сказала нашей дочери: "Никогда не разрешай маме с папой подрезать тебе волосы!" Несмотря на то, что наша культура развивается в совершенно другом направлении, противоречащем установленному Богом порядку, и у многих нет никакого уважения к Божественному закону, - все же у людей достаточно здравого смысла, чтобы понять, что длинные волосы - честь для женщины.
Так учит сама природа
Природа - хороший учитель. Она подсказывает нам, что женщина должна иметь длинные волосы, а мужчина - короткие. Многие искренне заявляют: "В Писании не говорится, какой длины должны быть волосы у женщин!" В рассматриваемом нами тексте Писания Павел использует три слова для описания длины женских волос: обритые, остриженные и длинные. Какие волосы считаются длинными? - Те, которые не брили и не стригли.
"А если бы кто захотел спорить, то мы не имеем такого обычая, ни церкви Божии" (1Кор.11:16). Если кто-то остается глух к здравому смыслу и не может убедить себя в силе данной аргументации, ему надлежит просто молчать, в силу апостольской власти. Павел говорит, что ни он, ни основанные им церкви не позволяют женщине молиться или пророчествовать с непокрытой головой.
Покрытие головы - повсеместная практика апостольской церкви. Римские катакомбы, скульптурные барельефы на стенах зданий, ранние исторические документы - все свидетельствует о том, что жены в древности покрывали голову. Это было повсеместной практикой во всех церквах Греции, Рима, Антиохии, Африки.
Некоторые считают, что Павел позволяет не соблюдать данные им указания в случае несогласия, если это учение вызывает споры. Но это неверно. Разве может Святой Дух вначале говорить о том, зачем и почему жена должна покрывать голову, а потом сказать, что это не нужно делать, если появятся споры?
Многие утверждают, что покрытие головы - устаревший обычай и не относится к ним сегодня. Однако такой оговорки нет в Слове Божьем. Все Писание богодухновенно и актуально лично для нас. Апостол Павел говорит: "Если кто почитает себя пророком или духовным, тот да разумеет, что я пишу вам, ибо это заповеди Господни" (1Кор.14:37).
Истинное счастье приходит от правильных взаимоотношений с Богом Отцом и Его Сыном Иисусом Христом. Эти взаимоотношения поддерживаются при нашем исполнении воли Бога, выраженной в Слове Его. Оно учит, что жена должна быть подчинена мужу. Ей заповедано носить на голове видимый знак подчинения. Этот знак влияет на молитвы жены, потому что Бог рад ответить на просьбы той женщины, которая в смирении, с радостью покоряется Его установлению. Такая жена получает благословение и находится под защитой Самого Бога.
Покрывало на голоде жены говорит также о ее чистоте и скромности. Оно является видимым свидетельством действия благодати Божьей, которая произвела в сердце свою работу. Жена, которая покрывает голову и в то же время проявляет гордость, самолюбие и господствующий дух, - бесславит Бога и церковь.
Библия не говорит конкретно, как сделать покрывало или как носить его. Но она учит, что голова жены должна быть покрыта. Следовательно, покрывало должно быть достаточного размера, чтобы покрыть природную славу женщины, то есть ее волосы, и чтобы окружающим было видно исполнение Божественного принципа подчинения жены.
Сегодня много жен-христианок, которые не покрывают голову. Они преподают в воскресных школах, свидетельствуют другим о Боге. Не кажется ли вам странным, что многие, называя себя христианами, хотят делать великие дела для Бога, но не хотят исполнять небольшие Его повеления и этим доставить Отцу радость? Будем же помнить предостерегающие слова нашего Господа: "Не всякий, говорящий Мне: "Господи! Господи!" войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного?" (Матф.7:21).
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)
Молитва, сложенная дочерью Вийона
Я маленькой девочкой в лес забрела
И долго там блуждала
Я всё ждала ждала ждала,
Пока оно не настало
Сумрачный лес Я иду в пустоте
и никто не смотрит на меня
как будто я – ничто
ничто как будто я
так все идут
чужие сыновья
любовники мужья
никто
ничто как будто я
Больше никогда никто не посмотрит на меня
чтобы взять меня за руку
чтобы захотеть быть со мной
Куда мне деться
когда всё время сердце у меня болит
и не могу я в зеркало глядеться
Я как в пустыне улицей иду
клюкой дорогу тихо ударяя
не добрая – не злая
не горяча – не холодна
совсем одна
в цветах зеленых травах мая
Меня как будто бы никто не видит
старух ведь никогда никто не видит
а только презирает
ненавидит
Я иду
в тоскливом доверчивом ожидании
волшебного помощника
в терпении у очага
в молитве сложив ладони
протягивая руку за подаянием на мосту
в красной накидке в смиренной надежде на чудо
Я иду
Я страдала, молча
а теперь хочу я говорить
хочу я плакать горько на глазах у всех
судьбу молить:
Отдай мне быстроту ног
улыбку белых зубов
Я хочу наливные руки плечи
я хочу груди
не толстые повисшие
а крепкие как яблоки
Я хочу
Мне хочется танцевать бежать по берегу реки
и чтобы золотые качели и чтобы сквозняки
Я хочу всю ночь горячее вкусное тело мужское тело
вскидывать голые молодые ноги на постели вдоль стены
Почему это мы делаем это
Потому что мы любовники
Я снова опять хочу идти по улице в новом платье
распрямившись
и будто слыша веселую музыку –
звучание взглядов радости
на меня
Я хочу!
Так сделайте же это наконец
я умоляю
освободите меня
от мучений тысячи мелких цепочек
страшных колец
они врезаются в меня
из них состоит жизнь
Сделайте меня молодой и прекрасной
сделайте мне зеленые глаза и волосы золотые
Умоляю!
в смиренной надежде на чудо...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ. МИСТЕРИЯ О МОНАХЕ МАРТИРОСЕ, МЭТРЕ ФРАНСУА И СОЛНЕЧНОЙ ДЕВУШКЕ!

Фаина Гримберг (Гаврилина)

СМИРЕННОЙ СЕСТРЫ ВАШЕЙ МИСТЕРИЯ
О МОНАХЕ МАРТИРОСЕ, МЭТРЕ ФРАНСУА И СОЛНЕЧНОЙ ДЕВУШКЕ

Венсану, Рубену и памяти Фирузы

Монах Мартирос, широко взмахивая посохом, идет через парижский базар
Он путешественник, он паломник
Он имеет сильные мускулистые руки и быстроту тела
Он идет
спрятав плотное бодрое тело в черный дорожный плащ
и схватывая глазами
из-под круглых полей круглой шляпы паломника
всё вокруг.
Черный плащ – верный друг ему
долго впивал в себя
в свою крепкую шерсть
пыль дорог разных
и с неба –
дорожные дожди и снег.
В черном плаще монах Мартирос покинул родную реку Евфрат
Монах Мартирос видел столько городов
Монах Мартирос видел королей и королев
Монах Мартирос поклонился гробнице святого апостола Иакова, сына Зеведеева
Монах Мартирос поклонялся стольким изображениям Богоматери
Монах Мартирос говорил с великим понтификом и видел силу Рима
Монах Мартирос видел Безансон, Кельн, Валенсию, Барселону, Каталонию и Сицилию
Он армянин
и потому всегда он смотрит карими глазами отчаянно
даже когда веселится
даже когда смеется,
подергивая двумя пальцами черную с проседью бородку
Его черные волосы немного дыбом, когда он снимает дорожную шляпу.
Он идет через парижский базар,
широко размахивая дорожным посохом.
И множество рукавов, шапок и ног мужских, обтянутых чулками
вокруг него
вокруг него
и они двигаются туда и сюда
и вскидывают и протягивают руки
эти рукава, шапки и ноги
а лица глядят с разными выражениями глаз
и раскрывают рты для произнесения слов,
и проезжают всадники
и ходят женщины
и теснятся полные товарами каменные прилавки.
И вдруг он видит: идет девушка
Она идет как будто солнце
Солнечная девушка
Светлая как солнце
идет девушка
Ее раскосые глаза
как будто смотрят далеко, в далекую даль
где бесконечные бескрайние равнины.
Ее глаза как будто живая зелень листвы колеблющейся.
Ее смутная внимательная улыбка ее лица.
Ее длинные светлые-светлые волосы перевязаны зеленой лентой
Концы ленты словно бы летят над шеей нежной
Кончики башмачков ступают легко.
Она в зеленом шелковом платье.
И светятся желтые камешки маленьких сережек в мочках маленьких ушей,
словно бы еще озаряя ее милую улыбку.
И возможно вопрошать о ней одним лишь словом:
Чья?
Ведь такая красота, такая красавица не может оставаться сама по себе,
она должна принадлежать кому-то другому,
она не может быть ничьей.
И монах Мартирос спрашивает: «Чья?»…
Нет, не короля,
не королевского хлебодара,
не какого-нибудь жирного каноника,
не какого-нибудь знатного придворного…
А кто же она?
- Это Катерина, дочь сапожника из Сен-Жермен,
того, который взял в аренду у монастыря большой луг и виноградник,
- отвечают монаху Мартиросу…
А чья она, чья?!
- Это девушка мэтра Франсуа, его подруга и спутница.
- А кто же этот мэтр Франсуа?
- Говорят, он еретик,
давно его не было в городе, недавно вернулся.
Говорят, он сидел в тюрьме в Орлеане,
хотел обратить герцога в свою веру.
Герцог его пожалел, но его отовсюду изгнали.
Говорят, он за Христа себя выдает.
Его не сжечь надо, чтобы душа очистилась огнем,
а повесить,
самой позорной казнью казнить,
как воров вешают!
Зачем он вернулся? Он к своим вернулся.
Здесь много еретиков.
Новый король всех повесит!
И будет порядок – ordre – в городе.
Вся наша жизнь, всё существование -
будет упорядочено.
Придет ordre – порядок.
Новый король, он всё сделает,
мы не оставим нашим противникам Гиень, Нормандию и Руссийон! –
Так говорят на улицах и в лавках торговцев,
и вечерами,
сидя у дверей своих домов на порогах…
Монах Мартирос нанял комнату в доме Гийома,
капеллана церкви Сен-Бенуа-ле-Бетурне.
Дом был хорошо виден в большом внутреннем дворе вокруг церкви,
потому что дверь была выкрашена в яркий красный цвет.
Там не очень далеко, на улице Сен-Жак, была и таверна,
куда можно было ходить обедать и ужинать.
И вот однажды поутру
во дворе, у колодца,
монах Мартирос встречает того самого мэтра Франсуа.
Он ожидал увидеть измученного тяжкими испытаниями жизни,
постаревшего до срока бедолагу,
сурового и преданного своей вере еретика.
А видит худого высокого парнишку, почти подростка,
ему не дашь его двадцати пяти лет
На нем грязная белая рубашка и шоссы,
сморщенные ниже коленок.
Он улыбается во весь рот,
похожий на беззащитного лягушонка,
не обращая внимания на темную дыру во рту,
где были два передних зуба,
выбитые во время пытки.
В тюрьме ему обрили голову
Он двигается медленно,
потому что в тюрьме его ноги держали в цепях,
а когда пытали, зажимали тисками.
Он шутник, с ним легко подружиться.
Он ведет своего нового друга, монаха Мартироса,
в соборную церковь Богоматери Парижской
В церкви золото и яркие краски
Портик сияет как райские врата
Пурпурный розовый синий серебристый золотистый цвета…
Мэтр Франсуа ничего не говорит о своей вере
Но кое-что говорит.
Он говорит:
- Я напишу книгу о себе. Я напишу стихами свое Житие, свой Завет.
Только очень трудно открываться.
Я здесь, а моя история там,
в далеких восточных землях,
где мои предки, неведомые мне…
Это правда. Мэтр Франсуа успеет закончить свою Исповедь-Житие,
прежде чем монах Мартирос напишет свою «Историю страны франков»…
И наконец мэтр Франсуа заговорил почти совсем открыто.
- Я сам по себе, - он сказал монаху Мартиросу, -
я соблюдаю законы, но я сам по себе.
Я могуществен без силы и власти.
Меня повсюду принимают и отовсюду изгоняют.
Вот всё это я говорил герцогу Орлеанскому,
и присутствовало много других людей…
Монах Мартирос легко и лихорадочно повторял про себя слова Евангелий …
- от Луки – девятая глава стих пятьдесят второй стих пятьдесят третий – и они пошли и вошли в селение чтобы приготовить для Него Но там не приняли Его стих пятьдесят восьмой Сын Человеческий не имеет где преклонить голову глава четвертая стих двадцать четвертый истинно говорю вам никакой пророк не принимается в своем отечестве стих двадцать девятый и вставши выгнали Его вон из города стих тридцать второй и дивились учению Его ибо слово Его было со властию стих тридцать шестой что это значит что Он со властию и силою повелевает стих сорок второй и народ искал Его и пришед к Нему удерживал Его чтобы не уходил от них…от Марка - глава вторая стих второй Тотчас собрались многие так что уже и у дверей не было места и Он говорил им слово… от Матфея - глава тринадцатая стих пятьдесят четвертый откуда у него такая премудрость и силы? глава десятая стих двадцать третий Когда же будут гнать вас в одном городе бегите в другой…
Еретическая гордыня мэтра Франсуа поразила монаха Мартироса
Он молча смотрел сурово прямо перед собой
Он перекрестился,
ограждая себя от кощунства, которое при нем говорилось
А мэтр Франсуа говорил:
- Мне не нужен обряд крещения
Бог уже благословил меня
когда позволил мне родиться на свет!
Ни слова не произносил монах Мартирос
И согласился пойти с мэтром Франсуа и его людьми,
которых мэтр Франсуа братьями звал,
в Сен-Жермен на большой луг
И мэтр Франсуа шел впереди всех
И шла рядом с ним Катерина
И мэтр Франсуа целовал ее в губы
в знак того, что она близка ему по духу, по душе
И приблизился к мэтру Франсуа монах Мартирос
И всё же завязался у них крепко большой богословский спор
пока они шли по старой немощенной дороге в Сен-Жермен
Тихо заговорил монах Мартирос:
- Григор Партев – Просветитель - принес нам армянам свет
истинной Христовой веры
Человеческая природа Христа поглощается его Божественной природой
Мэтр Франсуа в ответ улыбается во весь рот
и закричал по-мальчишески:
- Евангелие читать надо!
Христос ест мясо и пьет вино и не постится…
Вот Лука глава седьмая стих тридцать четвертый
Пришел Сын Человеческий ест и пьет
Вот Матфей глава одиннадцатая стих девятнадцатый
Пришел Сын Человеческий ест и пьет
Вот Марк глава вторая стих шестнадцатый
Он ест с мытарями и грешниками
… как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками…
- Это понимать и толковать надо, - тихо возразил монах Мартирос, -
Ведь это ересь, если в храме ты думаешь, будто ешь человеческое тело,
когда освященный хлеб принимаешь
- Нечего делать в храмах! – кричал мэтр Франсуа, -
Христос учил на лугах и под деревьями
и в бедных жилищах…
Слабо махнул рукой монах Мартирос
и подумал:
«Как могу спорить я с неразумным? Как могу не простить неразумное дитя,
малого сего?!»
И они пришли в Сен-Жермен
Там совсем деревня
- Вот что я вам всем скажу! – кричал мэтр Франсуа
И поднял руки
И люди собирались сходились к нему
- Пусть будут прокляты те, кто мучил меня!
Они Христа гнали и распинали,
изгоняя меня и распиная, -
кричал мэтр Франсуа.
- Ладно, - сказал монах Мартирос, -
Здесь на зеленом лугу я вас всех научу.
Вернитесь в город, идите на базар и купите хорошее мясо-баранину уксус
и вот такие и такие травы
И возвращайтесь сюда
И принесите древесный уголь и большую жаровню
А мэтр Франсуа замолчал и присел на траву и закрыл глаза с длинными ресницами
И те, кого он звал братьями принесли всё, что велел монах Мартирос
и соль принесли и пряности
А Катерина, смутно и внимательно улыбаясь, сидела рядом с мэтром Франсуа
поджав под себя ноги
и подол ее платья был вокруг нее круглым цветком
Принесли древесный уголь, развели огонь в жаровне
Развели огонь в жаровне
Монах Мартирос засучил рукава рясы и взял в правую свою руку
большой острый нож
Еще пять человек взяли острые ножи
Баранину в уксус виноградный положили в глиняный горшок
Будет баранина с бутонами гвоздики с душистым перцем
Резали на мелкие куски
нанизали на большой длинный вертел
Уже вдыхают вкусный горячий и сладкий запах еды
Притащили из дома сапожника четыре больших ковра
вытертых старинных и старых,
как неведомые предки из далеких земель.
И раскатали ковры на траве.
Послали за лютнистами, барабанщиками и дудошниками,
также из тех, кого мэтр Франсуа звал братьями
И когда они пришли,
мэтр Франсуа, стоя посреди луга, поднял правую руку,
указал на город, который был вдали,
и произнес:
- Ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег
и пришел потоп и погубил всех
И снова ели, пили, покупали, продавали, строили и садили
и вышел Лот из Содома и пролился с неба дождь огня и серы
и истребил всех
А мы, словно дети, сидящие на улице, призываем товарищей своих:
«Мы играли вам для веселья, а вы не плясали,
мы пели вам для печали, а вы не рыдали…»
Нет, не играйте музыканты, погодите
Пусть будут прокляты мучители мои
Пусть поступит Господь с епископом Орлеанским, как поступал епископ со мной
в тюрьме своего замка
А я возрадуюсь и громко буду славить Господа устами моими
Но мне страшно
сердце мое уязвлено во мне
колена мои изнемогли
тело мое лишилось жира
гонят меня смеются надо мной и проклинают
Но чаша не будет мимо пронесена
Сын Человеческий предан будет в руки человеческие
И убьют Его, и в третий день воскреснет!..
А было такое время когда уже созрел виноград
и приготовили вино
И мэтр Франсуа говорил:
- Пейте!
Христос на своей свадьбе в Кане Галилейской воду превратил в хорошее вино!
Монах Мартирос перекрестился, ограждая себя
и снова не сказал ничего.
Мэтр Франсуа кричал, голос его сорвался
Он положил ладонь на горло и больше не мог говорить.
И тогда музыканты заиграли
А на коврах ели мясо и пили вино
Вина было много
Монах Мартирос сидел в стороне, на траве
Вино пили из больших чашек
И музыканты ели и пили
И потом стучали в барабаны дули в дудки и лихо играли на лютнях
Заводится медленный хоровод
Опьяневший мэтр Франсуа танцует
Он переступает медленно с ноги на ногу
в разбитых башмаках
и ритмически машет руками,
согнутыми в локтях
Катерина танцевала рядом с ним
легко изгибая руки
К нему вернулся голос, и он тихо запел песню о трех школярах
- Троих школяров убил судья
Троих школяров приказал повесить без вины
Троих моих братьев убил неправедный суд
О судья судья, неправедный судья…
Все стали подпевать запели, и мэтр Франсуа замолчал.
Он обнимает Катерину,
прижимает ее голову с теплыми светлыми волосами к своему телу
к своей худой груди.
Они так стояли,
как будто были одни на свете…
Вот проходит семь лет
Путешествие-паломничество монаха Мартироса длится долго-долго
И наконец
он снова видел город Париж
Проезжает монах Мартирос на смирном муле
вблизи столицы королевства французов
Он едет через лес
Он храбрый путешественник
он не боится…
Холодная Пасха
но снег уже растаял
Монах Мартирос выехал на поляну
и видит тайное собрание
Их совсем немного
Они жарят ягненка на вертеле
Новые ягнята поспели для человеческой праздничной пищи
Несколько человек танцуют маленьким кружком
тесно обняв друг друга за плечи
Один из них вертит в приподнятой руке голову ягненка и поет:
- Святого Барана убили
Святого Барана поели
И на третий день он воскрес
И на третий день он воскрес
И на третий день он воскрес
Монах Мартирос подъезжает близко
Трое из них узнали его!
Они рассказывают ему, как страшно умерли мэтр Франсуа и Солнечная девушка,
как страшно их казнили
Но никто не знает, где мертвое тело мэтра Франсуа,
потому что ведь на третий день после своей казни он воскрес
и он ушел
он ушел высоко
А мертвое тело Солнечной девушки палач бросил в реку
- Погубили погубили святого Барана
И съели его голову съели его чрево
и выпили его кровь
А был он чистым
не принадлежал ни одному мужчине и ни одной женщине.
И его тело едим как хлеб
Его кровь пьем как вино.
И живы будем как он воскрес!
И монах Мартирос молча крестится
дергает двумя пальцами бородку
проводит пальцами по глазам
и пускается своим путем на смирном муле
туда, в армянские земли «Анабасиса» Ксенофонта.
Монах Мартирос едет дальше и дальше,
туда
где море
где корабль,
который отвезет его домой…

ПРИМЕЧАНИЯ

Армянский монах (возможно, епископ) Мартирос – реальное историческое лицо. Он имел прозвание Ерзнкаци как уроженец города Ерзнка (другое название – Эрзинджан). С 1489 по 1496 год путешествовал по странам Западной Европы. Автор сочинения «История страны франков», изданного в 1826 году во Франции на староармянском языке и в переводе на французский язык. Монах Мартирос едва ли мог встречаться с мэтром Франсуа (французским поэтом Франсуа Вийоном), в годы путешествия Мартироса Вийон давно уже был мертв, но точные обстоятельства его смерти и место захоронения не известны.
В моем стихотворении использованы мотивы и цитаты из текстов Вийона, а также высказывания Венсана Молли. Анонимная игра о святом Баране содержит несколько строк из баллады Вийона, в которой тот отстаивает свое доброе имя, и, вероятнее всего, игра о святом Баране Вийону и посвящена; впрочем, в этом можно даже и не сомневаться.

(Закончено в начале сентября 2016 года).
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ. МИСТЕРИЯ О МОНАХЕ МАРТИРОСЕ, МЭТРЕ ФРАНСУА И СОЛНЕЧНОЙ ДЕВУШКЕ!

Фаина Гримберг (Гаврилина)

СМИРЕННОЙ СЕСТРЫ ВАШЕЙ МИСТЕРИЯ
О МОНАХЕ МАРТИРОСЕ, МЭТРЕ ФРАНСУА И СОЛНЕЧНОЙ ДЕВУШКЕ

Венсану, Рубену и памяти Фирузы

Монах Мартирос, широко взмахивая посохом, идет через парижский базар
Он путешественник, он паломник
Он имеет сильные мускулистые руки и быстроту тела
Он идет
спрятав плотное бодрое тело в черный дорожный плащ
и схватывая глазами
из-под круглых полей круглой шляпы паломника
всё вокруг.
Черный плащ – верный друг ему
долго впивал в себя
в свою крепкую шерсть
пыль дорог разных
и с неба –
дорожные дожди и снег.
В черном плаще монах Мартирос покинул родную реку Евфрат
Монах Мартирос видел столько городов
Монах Мартирос видел королей и королев
Монах Мартирос поклонился гробнице святого апостола Иакова, сына Зеведеева
Монах Мартирос поклонялся стольким изображениям Богоматери
Монах Мартирос говорил с великим понтификом и видел силу Рима
Монах Мартирос видел Безансон, Кельн, Валенсию, Барселону, Каталонию и Сицилию
Он армянин
и потому всегда он смотрит карими глазами отчаянно
даже когда веселится
даже когда смеется,
подергивая двумя пальцами черную с проседью бородку
Его черные волосы немного дыбом, когда он снимает дорожную шляпу.
Он идет через парижский базар,
широко размахивая дорожным посохом.
И множество рукавов, шапок и ног мужских, обтянутых чулками
вокруг него
вокруг него
и они двигаются туда и сюда
и вскидывают и протягивают руки
эти рукава, шапки и ноги
а лица глядят с разными выражениями глаз
и раскрывают рты для произнесения слов,
и проезжают всадники
и ходят женщины
и теснятся полные товарами каменные прилавки.
И вдруг он видит: идет девушка
Она идет как будто солнце
Солнечная девушка
Светлая как солнце
идет девушка
Ее раскосые глаза
как будто смотрят далеко, в далекую даль
где бесконечные бескрайние равнины.
Ее глаза как будто живая зелень листвы колеблющейся.
Ее смутная внимательная улыбка ее лица.
Ее длинные светлые-светлые волосы перевязаны зеленой лентой
Концы ленты словно бы летят над шеей нежной
Кончики башмачков ступают легко.
Она в зеленом шелковом платье.
И светятся желтые камешки маленьких сережек в мочках маленьких ушей,
словно бы еще озаряя ее милую улыбку.
И возможно вопрошать о ней одним лишь словом:
Чья?
Ведь такая красота, такая красавица не может оставаться сама по себе,
она должна принадлежать кому-то другому,
она не может быть ничьей.
И монах Мартирос спрашивает: «Чья?»…
Нет, не короля,
не королевского хлебодара,
не какого-нибудь жирного каноника,
не какого-нибудь знатного придворного…
А кто же она?
- Это Катерина, дочь сапожника из Сен-Жермен,
того, который взял в аренду у монастыря большой луг и виноградник,
- отвечают монаху Мартиросу…
А чья она, чья?!
- Это девушка мэтра Франсуа, его подруга и спутница.
- А кто же этот мэтр Франсуа?
- Говорят, он еретик,
давно его не было в городе, недавно вернулся.
Говорят, он сидел в тюрьме в Орлеане,
хотел обратить герцога в свою веру.
Герцог его пожалел, но его отовсюду изгнали.
Говорят, он за Христа себя выдает.
Его не сжечь надо, чтобы душа очистилась огнем,
а повесить,
самой позорной казнью казнить,
как воров вешают!
Зачем он вернулся? Он к своим вернулся.
Здесь много еретиков.
Новый король всех повесит!
И будет порядок – ordre – в городе.
Вся наша жизнь, всё существование -
будет упорядочено.
Придет ordre – порядок.
Новый король, он всё сделает,
мы не оставим нашим противникам Гиень, Нормандию и Руссийон! –
Так говорят на улицах и в лавках торговцев,
и вечерами,
сидя у дверей своих домов на порогах…
Монах Мартирос нанял комнату в доме Гийома,
капеллана церкви Сен-Бенуа-ле-Бетурне.
Дом был хорошо виден в большом внутреннем дворе вокруг церкви,
потому что дверь была выкрашена в яркий красный цвет.
Там не очень далеко, на улице Сен-Жак, была и таверна,
куда можно было ходить обедать и ужинать.
И вот однажды поутру
во дворе, у колодца,
монах Мартирос встречает того самого мэтра Франсуа.
Он ожидал увидеть измученного тяжкими испытаниями жизни,
постаревшего до срока бедолагу,
сурового и преданного своей вере еретика.
А видит худого высокого парнишку, почти подростка,
ему не дашь его двадцати пяти лет
На нем грязная белая рубашка и шоссы,
сморщенные ниже коленок.
Он улыбается во весь рот,
похожий на беззащитного лягушонка,
не обращая внимания на темную дыру во рту,
где были два передних зуба,
выбитые во время пытки.
В тюрьме ему обрили голову
Он двигается медленно,
потому что в тюрьме его ноги держали в цепях,
а когда пытали, зажимали тисками.
Он шутник, с ним легко подружиться.
Он ведет своего нового друга, монаха Мартироса,
в соборную церковь Богоматери Парижской
В церкви золото и яркие краски
Портик сияет как райские врата
Пурпурный розовый синий серебристый золотистый цвета…
Мэтр Франсуа ничего не говорит о своей вере
Но кое-что говорит.
Он говорит:
- Я напишу книгу о себе. Я напишу стихами свое Житие, свой Завет.
Только очень трудно открываться.
Я здесь, а моя история там,
в далеких восточных землях,
где мои предки, неведомые мне…
Это правда. Мэтр Франсуа успеет закончить свою Исповедь-Житие,
прежде чем монах Мартирос напишет свою «Историю страны франков»…
И наконец мэтр Франсуа заговорил почти совсем открыто.
- Я сам по себе, - он сказал монаху Мартиросу, -
я соблюдаю законы, но я сам по себе.
Я могуществен без силы и власти.
Меня повсюду принимают и отовсюду изгоняют.
Вот всё это я говорил герцогу Орлеанскому,
и присутствовало много других людей…
Монах Мартирос легко и лихорадочно повторял про себя слова Евангелий …
- от Луки – девятая глава стих пятьдесят второй стих пятьдесят третий – и они пошли и вошли в селение чтобы приготовить для Него Но там не приняли Его стих пятьдесят восьмой Сын Человеческий не имеет где преклонить голову глава четвертая стих двадцать четвертый истинно говорю вам никакой пророк не принимается в своем отечестве стих двадцать девятый и вставши выгнали Его вон из города стих тридцать второй и дивились учению Его ибо слово Его было со властию стих тридцать шестой что это значит что Он со властию и силою повелевает стих сорок второй и народ искал Его и пришед к Нему удерживал Его чтобы не уходил от них…от Марка - глава вторая стих второй Тотчас собрались многие так что уже и у дверей не было места и Он говорил им слово… от Матфея - глава тринадцатая стих пятьдесят четвертый откуда у него такая премудрость и силы? глава десятая стих двадцать третий Когда же будут гнать вас в одном городе бегите в другой…
Еретическая гордыня мэтра Франсуа поразила монаха Мартироса
Он молча смотрел сурово прямо перед собой
Он перекрестился,
ограждая себя от кощунства, которое при нем говорилось
А мэтр Франсуа говорил:
- Мне не нужен обряд крещения
Бог уже благословил меня
когда позволил мне родиться на свет!
Ни слова не произносил монах Мартирос
И согласился пойти с мэтром Франсуа и его людьми,
которых мэтр Франсуа братьями звал,
в Сен-Жермен на большой луг
И мэтр Франсуа шел впереди всех
И шла рядом с ним Катерина
И мэтр Франсуа целовал ее в губы
в знак того, что она близка ему по духу, по душе
И приблизился к мэтру Франсуа монах Мартирос
И всё же завязался у них крепко большой богословский спор
пока они шли по старой немощенной дороге в Сен-Жермен
Тихо заговорил монах Мартирос:
- Григор Партев – Просветитель - принес нам армянам свет
истинной Христовой веры
Человеческая природа Христа поглощается его Божественной природой
Мэтр Франсуа в ответ улыбается во весь рот
и закричал по-мальчишески:
- Евангелие читать надо!
Христос ест мясо и пьет вино и не постится…
Вот Лука глава седьмая стих тридцать четвертый
Пришел Сын Человеческий ест и пьет
Вот Матфей глава одиннадцатая стих девятнадцатый
Пришел Сын Человеческий ест и пьет
Вот Марк глава вторая стих шестнадцатый
Он ест с мытарями и грешниками
… как это Он ест и пьет с мытарями и грешниками…
- Это понимать и толковать надо, - тихо возразил монах Мартирос, -
Ведь это ересь, если в храме ты думаешь, будто ешь человеческое тело,
когда освященный хлеб принимаешь
- Нечего делать в храмах! – кричал мэтр Франсуа, -
Христос учил на лугах и под деревьями
и в бедных жилищах…
Слабо махнул рукой монах Мартирос
и подумал:
«Как могу спорить я с неразумным? Как могу не простить неразумное дитя,
малого сего?!»
И они пришли в Сен-Жермен
Там совсем деревня
- Вот что я вам всем скажу! – кричал мэтр Франсуа
И поднял руки
И люди собирались сходились к нему
- Пусть будут прокляты те, кто мучил меня!
Они Христа гнали и распинали,
изгоняя меня и распиная, -
кричал мэтр Франсуа.
- Ладно, - сказал монах Мартирос, -
Здесь на зеленом лугу я вас всех научу.
Вернитесь в город, идите на базар и купите хорошее мясо-баранину уксус
и вот такие и такие травы
И возвращайтесь сюда
И принесите древесный уголь и большую жаровню
А мэтр Франсуа замолчал и присел на траву и закрыл глаза с длинными ресницами
И те, кого он звал братьями принесли всё, что велел монах Мартирос
и соль принесли и пряности
А Катерина, смутно и внимательно улыбаясь, сидела рядом с мэтром Франсуа
поджав под себя ноги
и подол ее платья был вокруг нее круглым цветком
Принесли древесный уголь, развели огонь в жаровне
Развели огонь в жаровне
Монах Мартирос засучил рукава рясы и взял в правую свою руку
большой острый нож
Еще пять человек взяли острые ножи
Баранину в уксус виноградный положили в глиняный горшок
Будет баранина с бутонами гвоздики с душистым перцем
Резали на мелкие куски
нанизали на большой длинный вертел
Уже вдыхают вкусный горячий и сладкий запах еды
Притащили из дома сапожника четыре больших ковра
вытертых старинных и старых,
как неведомые предки из далеких земель.
И раскатали ковры на траве.
Послали за лютнистами, барабанщиками и дудошниками,
также из тех, кого мэтр Франсуа звал братьями
И когда они пришли,
мэтр Франсуа, стоя посреди луга, поднял правую руку,
указал на город, который был вдали,
и произнес:
- Ели, пили, женились, выходили замуж, до того дня, как вошел Ной в ковчег
и пришел потоп и погубил всех
И снова ели, пили, покупали, продавали, строили и садили
и вышел Лот из Содома и пролился с неба дождь огня и серы
и истребил всех
А мы, словно дети, сидящие на улице, призываем товарищей своих:
«Мы играли вам для веселья, а вы не плясали,
мы пели вам для печали, а вы не рыдали…»
Нет, не играйте музыканты, погодите
Пусть будут прокляты мучители мои
Пусть поступит Господь с епископом Орлеанским, как поступал епископ со мной
в тюрьме своего замка
А я возрадуюсь и громко буду славить Господа устами моими
Но мне страшно
сердце мое уязвлено во мне
колена мои изнемогли
тело мое лишилось жира
гонят меня смеются надо мной и проклинают
Но чаша не будет мимо пронесена
Сын Человеческий предан будет в руки человеческие
И убьют Его, и в третий день воскреснет!..
А было такое время когда уже созрел виноград
и приготовили вино
И мэтр Франсуа говорил:
- Пейте!
Христос на своей свадьбе в Кане Галилейской воду превратил в хорошее вино!
Монах Мартирос перекрестился, ограждая себя
и снова не сказал ничего.
Мэтр Франсуа кричал, голос его сорвался
Он положил ладонь на горло и больше не мог говорить.
И тогда музыканты заиграли
А на коврах ели мясо и пили вино
Вина было много
Монах Мартирос сидел в стороне, на траве
Вино пили из больших чашек
И музыканты ели и пили
И потом стучали в барабаны дули в дудки и лихо играли на лютнях
Заводится медленный хоровод
Опьяневший мэтр Франсуа танцует
Он переступает медленно с ноги на ногу
в разбитых башмаках
и ритмически машет руками,
согнутыми в локтях
Катерина танцевала рядом с ним
легко изгибая руки
К нему вернулся голос, и он тихо запел песню о трех школярах
- Троих школяров убил судья
Троих школяров приказал повесить без вины
Троих моих братьев убил неправедный суд
О судья судья, неправедный судья…
Все стали подпевать запели, и мэтр Франсуа замолчал.
Он обнимает Катерину,
прижимает ее голову с теплыми светлыми волосами к своему телу
к своей худой груди.
Они так стояли,
как будто были одни на свете…
Вот проходит семь лет
Путешествие-паломничество монаха Мартироса длится долго-долго
И наконец
он снова видел город Париж
Проезжает монах Мартирос на смирном муле
вблизи столицы королевства французов
Он едет через лес
Он храбрый путешественник
он не боится…
Холодная Пасха
но снег уже растаял
Монах Мартирос выехал на поляну
и видит тайное собрание
Их совсем немного
Они жарят ягненка на вертеле
Новые ягнята поспели для человеческой праздничной пищи
Несколько человек танцуют маленьким кружком
тесно обняв друг друга за плечи
Один из них вертит в приподнятой руке голову ягненка и поет:
- Святого Барана убили
Святого Барана поели
И на третий день он воскрес
И на третий день он воскрес
И на третий день он воскрес
Монах Мартирос подъезжает близко
Трое из них узнали его!
Они рассказывают ему, как страшно умерли мэтр Франсуа и Солнечная девушка,
как страшно их казнили
Но никто не знает, где мертвое тело мэтра Франсуа,
потому что ведь на третий день после своей казни он воскрес
и он ушел
он ушел высоко
А мертвое тело Солнечной девушки палач бросил в реку
- Погубили погубили святого Барана
И съели его голову съели его чрево
и выпили его кровь
А был он чистым
не принадлежал ни одному мужчине и ни одной женщине.
И его тело едим как хлеб
Его кровь пьем как вино.
И живы будем как он воскрес!
И монах Мартирос молча крестится
дергает двумя пальцами бородку
проводит пальцами по глазам
и пускается своим путем на смирном муле
туда, в армянские земли «Анабасиса» Ксенофонта.
Монах Мартирос едет дальше и дальше,
туда
где море
где корабль,
который отвезет его домой…

ПРИМЕЧАНИЯ

Армянский монах (возможно, епископ) Мартирос – реальное историческое лицо. Он имел прозвание Ерзнкаци как уроженец города Ерзнка (другое название – Эрзинджан). С 1489 по 1496 год путешествовал по странам Западной Европы. Автор сочинения «История страны франков», изданного в 1826 году во Франции на староармянском языке и в переводе на французский язык. Монах Мартирос едва ли мог встречаться с мэтром Франсуа (французским поэтом Франсуа Вийоном), в годы путешествия Мартироса Вийон давно уже был мертв, но точные обстоятельства его смерти и место захоронения не известны.
В моем стихотворении использованы мотивы и цитаты из текстов Вийона, а также высказывания Венсана Молли. Анонимная игра о святом Баране содержит несколько строк из баллады Вийона, в которой тот отстаивает свое доброе имя, и, вероятнее всего, игра о святом Баране Вийону и посвящена; впрочем, в этом можно даже и не сомневаться.

(Закончено в начале сентября 2016 года).
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

МЫСЛЬ О МАТЕРИНСТВЕ В ЕВАНГЕЛИИ ОТ ИОАННА!

Из Евангелия от Иоанна: «Женщина, когда рождает, терпит скорбь, потому
что пришел час ее; но когда родит младенца, уже
не помнит скорби от радости, потому что родился
человек в мир.» - какие великие в своей простоте мысли приходили в головы этих древних евреев… Женщина радостна не потому, что у нее, или у нее и ее мужа появилось дитя, а потому что она исполнила великую миссию: через свои страдания привела в мир нового человека! Вы встретите в своей жизни самых разных людей и многие будут любить Вас и многое дадут Вам. Но лишь Ваша телесная мать,мать по крови привела Вас в мир через свои страдания! И рядом с этим чудом никакого значения не имеют Ваши с ней ссоры, Ваше недовольство ею; Ваши жалобы на то, что она не понимает Вас! То,что она для Вас сделала, не сделает никто и никогда! И лишь безоговорочного почитания достойна она!
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВКИ ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "ХЕЙ, ОСМАН!"

КНИГА ПОСВЯЩАЕТСЯ ПАМЯТИ КИНОРЕЖИССЕРА СЕРГЕЯ ПАРАДЖАНОВА И ТЮРКОЛОГА РАДИЯ ФИША.
200508291122-9059
ast552952
Эртугрул имел трёх сыновей - Сару Яты, Гюндюза и ОСМАНА...
ЖИЗНЬЮ ПАХНЕТ!
Он родился в Сугюте, в юрте, в зимнем становище, в долине. Вода в реке Сакарья холодной была по-зимнему. Теперь здесь, в Анадоле сделалась родина кайы. А Осман здесь родился.
Здесь кормилица его наклоняла молочные груди низко к люльке-бешику. Он никогда не был из тех, что живут памятью, воспоминаниями живут. Но в старости - а как ещё далеко! - уже в приступах немощи старческой, когда поутру долго не мог подняться, и лежал навзничь, впадал в дремоту; и чудилось раскачивание и тёплые сильные женские руки - то ли его везли на коне, то ли качали в люльке... Раскачивание уносило в дремоту всё глубже... Раскачиваться было хорошо, было — самое первое, самое раннее детство, куда невольно устремляется старческое сознание...
А песни пела кормилица, держа его на коленях своих толстых, обняв сильными руками защитными. Доверчиво прижимался головой к её большой груди под рубахой плотной; вертел головой, тёрся нежным детским затылком... Вот память на песни была у него всегда хороша. За это его особенно все любили, взрослым уже, выросшим, возрастным мужем; воины за него готовы были душу отдать! Потому что в песнях - голосом лёгким сильным - раскрывал широко жизни суть...
Фоган куш тенридин коди
табушган типер капмиш
тоган куш тирнаки
сучулунмуш яна титинмиш
боз булут ёриди
будун юзе ягди
кара будут ёриди
ками юзе ягди...
Сокол с неба - вниз,
крикнул: «Заяц!» и схватил его.
Когти сокола
выпускались и снова прятались.
Шла серая туча:
на народ лил дождь.
Шла чёрная туча:
на все кругом лил дождь...
Он совсем маленьким был и не мог помнить, как румийцы-греки и монгольские отряды нападали на пастухов его отца. Помнил себя в тёплой юрте. В юрте было так защитно, страха мальчик маленький не знал. От женщин, таких сильных, крепких, шло всё хорошее - еда, питье, телесное укрепляющее тепло, такое нужное неокрепшему детскому телу. Но он, едва сделав первые неровные шаги, знал уже, что он принадлежит другому миру, не женскому, а мужскому, миру людей, казавшихся ему совсем высокими. К этим людям его тянуло, к их общности; когда они пели, хотелось тоже запеть...
Кече туруп ёрур эрдим
кара кизил бёри кёрдим
катиг яни кура кёрдюм
кайя кёрюб баки айди
киркиб ати кемшелим
калкан зюнюн чёмшелим
кайнаб яна юмшалим
кати яи ювилсин...
Встав ночью, я бродил кругом,
я видел чёрных и красных волков,
я смотрел, натягивая тугой лук.
Оглядываясь, волки поднялись на гряду холмов.
Крикнув, двинем-ка мы коней,
сшибёмся щитами и конями,
забурлим и снова стихнем,
пусть смягчится жестокий враг...
(Отец Османа Эртугрул, вождь кочевого племени, встречается с поэтом Руми)
…Был хороший дом. В комнате для гостей подано было хорошее угощение. Эртугрул просил гостеприимного хозяина говорить о божественном и слушал с восторгом красные глаголания. Знаменитый в дальнейших столетиях Руми (а это - вы догадались, разумеется! - был не кто иной, как он!) говорил ему о своём учении, но увидел, что этот простодушный человек едва ли поймёт его. Тогда стал говорить ему свои стихи. Эртугрул имел хорошую память, запомнил поэтические слова и даже годы спустя повторял их своим сыновьям и говорил при этом повторении:
- Вот, знайте, сыновья, что не одна лишь земная жизнь с её благами, желаниями и жаждой исполнения всех этих желаний существует на свете!..
Анда сезлер еринде гёрмекдюр
Анда ким гёз гёре не сормактур
Анда елсюз агузсуз ичмекдюр
Ол чюменде канатсуз учмакдур
Йемек ичмек бехиште нурдандур
Хошлугун учмак ичре хурдандур
Тохуми учмакун намаз олди
Йерлери эвлери нияз олди
Йемиш у япрак анда сёйлерлер
Ирлаюбан будакда ойнарлар
Зикрден догди андаги кишлар
Дюкели анда яйлаюр кишлар
Зикр учмакда куш олуп учар
Бахтли ол киши ки зикр эдер
Ол ким экди делим делим гётюре
Учмак ичре севинюбен отура.
И вот каковы обители Рая:
Там вместо слов - зрение,
Там, где видят глаза, к чему спрашивать?
Там пьют без рук и без посредства губ и самого рта,
На том лугу летают без крыльев.
Еда, питье в Раю - от Аллаха,
Твоё блаженство в Раю - от гурии.
Молитва стала сутью Рая,
Моление стало его землями, его домами.
Плоды и листья там разговаривают,
Распевая, на ветках резвятся.
Из поклонения Аллаху родились тамошние птицы,
Там все зимуют, проводя время на яйлах -
летних становищах...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

РЕПРОДУКЦИИ КАРТИН АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА В ЖУРНАЛЕ "НАУКА И РЕЛИГИЯ".

001Отрывок из стихотворения Фаины Гримберг «Мадригал коллекции Юсупова»:
…Огромный Тьеполо,
едва дышАщий
от многих перевозок
то вперёд,
а то назад
во Францию.
Андрей
Гаврилин
высоко уже стоит
и лёгкой кистью подаёт привет
мазками кислородного дыханья
поддерживая импозантный пир
царицы Клеопатры.
А куда же
без человека,
без художника такого,
сам который метод
восстановленья большемерных масляных картин,
холстов громадных,
кинутых в музеи.
Куда без человека -
никуда.
Ещё замах -
и Тьеполо живёт.
Смотрите на него!
Какое небо,
оно совсем похоже на свободу.
Оно случайно оказалось здесь,
а, может быть, совсем и не случайно...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

ХРОНИКА СЛАВЯНСКИХ ЭЛЕГИЙ

Памяти Ксении Фёдоровны Поздняковой

На Тотьме на реке
платок тонет и не тонет
сирота
Жил Андрей из Усть-Толшемского прихода
И во все праздничные и воскресные дни ходил в церковь
И услыхал он в храме, что мир весь во зле лежит
И решился покинуть мир
И пошёл одним долгим путём
в старый Галичский Воскресенский монастырь.
Через лес большой густой пошёл Андрей,
и очень долго шёл.
А вот и Ксения идёт в лесу,
шерстяные красные чулочки,
новые козловые башмачки обула,
на ножку хроменькую чуть припадает.
Идёт Ксения в сарафанчике цветном,
передник цветной гарусными нитками расшит узорами синелью,
головка покровенна маленьким цветным платочком.
Серые глазки голубенькие,
лицо чистое личико,
мягкий свет от него,
от него свечение.
Шёлковые коски светлые,
будто листья тёмные осенние.
– Андрюша! – говорит она ласково и радостно. –
Далёко идёшь? А ягодок хочешь?
А он что?
Рубаху новую надел с утра
цветные ластовицы
новые порты
лапти новые
И голову насалил, как на праздник
Смотрит взором –
будто камешки ручейные глаза.
И сам очень долгий,
будто деревце новое долгое тянется на высоту.
– Хочешь ягодок, Андрюша?
Безотменно бери!
Вон малины сколько!
Тёмно-синяя черника,
алая костяника,
гонобобель сизый,
красная и чёрная смородина.
Ой, калина горькая попала в лукошко!
Пальцы, рты блестят, смеются.
Плесни из ключика на лицо.
Сел на траву, ноги под себя поджал.
Села на пенёк, ручки сложила на колени –
сарафанчик холстинковый.
– Мамонька больная лежала – на базар я бегала,
и шить умею, стряпать.
А то как же? Кто бы стряпал-то?
Мамонька больная, Полюшка ещё маленькая.
Тогда он говорит:
– Слабость моя –
играю на гармонике,
ямщики на почте выучили,
на дворе соберутся они когда и играют.
Из котомочки вынул,
вдел палец в ремешок.
Свою любимую песню «Вот на пути село большое…» заиграл.
Нисколько не конфузясь,
с серьёзным озабоченным лицом,
с неподвижно уставленными глазами.
Обо всём забыл,
задумался
и себя не слышит.
Нет!
Не стану!
Пусть гармоника на траве лежит.
Христос воскресе из мёртвых,
Смертью смерть поправ!
Ой, не могу!
Серыми светлыми глазками она смотрит,
зелёненькими голубенькими отсветами в глазках играет.
Ой, не могу!
– Частушки спой, – Андрей просит.
– Пост, семь недель, я не могу! – Ксения отвечает.
– Спой!
– Андрюша, нельзя же!
– А я попрошу!
– Нечистый дух радуется! Нельзя!
– А я больно попрошу!
И она поёт разные духовные песни.
Где же ты, мой рай прекрасный,
светлый, ой где?
А как я был счастлив,
Роднаго как сына Господь меня любил.
Великое горе мне изгнаннику!
А вот видишь…
Потом вот угодники.
Они жили – всё по правилу делали…
все праздники…
Они же угодники.
Они уже в святые вышли,
всё правильно делали и померли.
А душа не померла.
Так сказано:
Будут жить только святые!
Вот видишь!
Семь недель поста,
и разговеемся.
Люди
попостятся, помучаются.
Закон.
Святый Боже,
помилуй нас!
Во какая,
не далёко,
а такая вот!
И тоненький голосок девочки поёт-выводит:
– На-арод ви-идел,
испуга-ался.
Гнев идёт, гнев идёт…
Идуть воды
многи люты…
побежали…
Как спастись?
Как спастись?..
Бьющее звонко имя Дьявол гуляет по воздуху,
распахнутому,
лепкому от болезней,
гадко живому.
И, наталкиваясь на преграду голубеньких детских глаз,
Ксении глаз,
расплывается
и в пугливое крестьянское «Он» летит комарино…
О-он… то-он… то-оненький голос девочки
запевает, поёт, выводит:
– Вы, леса мои кудрявые,
Помилей мне роду-племени,
Вы, луга, луга зелёные,
Помилее красна золота,
Вы, раздольица широкие…
«Хромоножка… Он смущает…» – думает Андрей.
И не покорюсь!
Искушение это надо бороть.
И могу!
И на Тотьме на реке течёт кровь из руки разрезанной.
Я в пустыню удаляюсь.
Девочка, беги в мир!..
Милость Божия изливается на всех ищущих спасения,
она изливается
которые отреклись
и день и ночь
таинство
прежние грехи
отрешение
Одеждой блаженного Андрея было разодранное рубище,
только прикрывающее его тело, не защищая от дождя и мороза.
Просил он подаяния,
ходил босым и зиму и лето.
Неразумные люди подвергали Христа ради юродивого насмешкам,
оскорблениям, поруганию и побоям
как безумного.
Но блаженный терпел всё,
думая непременно постоянно о Боге,
к Богу направляя силы своего духа…
А мальчишки играли в свайку,
и спорили между собой и беспрестанно сквернословили.
Блаженный Андрей услышал это из своей хижины и,
не терпя их сквернословия,
погнал их прочь.
Мальчишки побежали от него.
Но один из них обругал святаго и ударил железною свайкой.
Господь сохранил блаженного от удара без вреда,
но дерзкого мальчика наказал немедленно.
Тут же с криком он упал на землю
и скоро умер,
не успев совершить бóльших преступлений…
Угу…
Не терпел Андрей блаженный пьяных диких криков
и свирепых лиц, окровавленных, искажённых злобой…
Коли ещё услышу
матерное хульное слово,
Бог убьёт вас!..
Отдали хромоножку замуж
в деревню чужую.
Попросила её сваха
шажком пройтись по избе.
Пошла по одной половице,
как положено было уставом неписаным от матерей, –
мелко, неторопко, –
на ножку хроменькую припадая,
пошла.
Отдали хромоножку замуж в деревню чужую.
А собрались.
А спокойно, спокойно.
А Матрёна Ивановна.
А она правильно всё делает?
Она правильно делает.
Молитву прочитает.
Освяти, Господи.
Покушает.
А в небесном царстве,
яко насытились.
Бог даёт.
Благодатная Мария,
потому что Богу
Богородица Дева радуйся.
Благодатная Мария, Господь с тобой,
яко Спаса родила,
Спасителя,
от врагов спасает.
Сохрани мене, Господи!
Заснула,
вижу во сне спасительные три ключа,
и вот и во сне приснилось три ключа.
Смотрю, едуть.
Мене повели.
Доехала, дошла.
Ну вот.
Андрей
ямý тоже помогает,
читает, читает
и поёт,
вот и поёт:
«Вели-икий чудотворче!..»
И поёт…
И помоги мне…
И я Матрёну Ивановну просила:
вот мы были.
Ради Бога, Матрёна Ивановна!
Что я? Как я?
Это Бог помогая!..
Отдали хромоножку замуж в деревню чужую.
А свои комнатки –
что хочешь, то и делай.
Столько-то года прошло.
Андрей не как другие –
телом да телом –
а воображением любил.
Долго молился, долго Ивану Яковлеву говорил.
Шёл Андрей из Усть-Толшемского села
с праздника престольного.
Андрей шёл в чужую деревню.
Привела к нему Ксения мужа и детей.
А ещё красавица оставалась,
лицом красивая.
И знак дала:
вот я пришла к тебе.
Пошёл в её дом.
Бог любы есть!
Нищета в избе,
ни крохи, ни зерна,
везде голым-голо,
везде хоть шаром покати,
одёжи – мешок да рядно.
А свои комнатки –
хорошо –
как у Христа за пазухой!
Поклонилась Ксения
в истрёпанном шушуне на плечах круглых.
Она поклонилась.
Она сказала Андрею блаженному:
– Благослови, батюшко,
благослови, красноглаголивый!
Ксения выводит к блаженному Андрею мужа и детей.
Муж Семён.
– Здравствуй, брат, –
говорит ему Андрей.
Люди приходят.
Мельниковы, Санниковы, Поздняковы, Исаевы,
Федотовы, Гаврилины,
Терпигорев Сергей Николаевич,
Николай Иванович Кочин,
Михайло Егорович, Агафья.
Что положено,
то в котёл заложено.
Кто рано вставая, тому Бог давая.
Вот и муж Семён
суровым глазом,
длинные усы висят остро.
А вот и дети –
Васильюшка,
Гаврюша справедливый,
баловной Петруша,
Иван, Маша, Танюшка,
Олюшка, Прасковья.
Лизанька вот букварь самоучкой одолела,
«аз, ангел, ангельский» затвердила,
Часослов покончила, за перву кафизму села,
больно хочет учиться!..
Благослови, батюшко!..
Я долго молился,
долго,
долго,
долго, долго, долго, долго
молился.
И тепла, и усердна была молитва блаженного.
А ведро браги хозяин принёс.
Да ты чо, Андрюша? Пойдём плясать!..
– Идите, идите! Я с робетишками маленько побуду.
И пошёл к робетишкам за занавеску.
– На-ко шаньгу, Лизанька мила…
И – демественным распевом –
А-рха-нге-ль-ски-и гла-с во-пи-ем Ти, Чи-ста-я: ра-дуй-ся,
О-бра-до-ва-нна-я, Го-спо-дь с То-бо-ю…
В огнището тлееха главни и Стоян Глаушев седеше там, подпрян на тъкана възглавница до стената. Високият железен светилник беше сложен долу, пред огнището. Наоколо бяха насядали с подвити нозе Султана и трите ú щерки – по-големите, Манда и Нона, и наймалката, Катерина. Те и четирите плетяха и шиеха безшумно, мълчаливи, усърдни, само Катерина от време на време подигаше глава и въртеше очи на всички страни. Близо до светилника седеше Лазар. Той четеше малка, но дебела книга с корави листове и дървена подвързия с пиринчени закопчалки. Както държеше книгата далеко от очите си, осветен от яркого пламъче в светилника и цял вдаден в четенето – в позата му, в израза на лицето му се долавяше тържественост. Четенето на книгата беше свещенодействие, всички наоколо пазеха тишина и като да очакваха нещо важно и желано. Встрани от другите седеше Кочо, по-старият син, и при оскъдната светлина, която проникваше до него на бледи петна, дялкаше и изглаждаше с остро ножче къс дърво, като се пазеше и той да не шуми. Горе в кумина подсвирваше есенният вятър, в стаята беше хладно, едвам полъхваше топлинка откъм огнището. Там, близу до огъня, бе се свила котката и тихо мрънкаше със затворени очи…
Андрей Димитр Ксения
На Тотьме на реке
платок тонет и не тонет
Сирота
И потихонечку плывёт…