Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ)

Фаина Гримберг (Гаврилина)
ВАНТР ДЕ ПАРИ
(Из цикла "Западный миндер")

Эмиль Золя пришел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж;
Вошел, как входят итальянские евреи;
В мохнатых рукавах большие руки грея;
Он так бежал, он так летел -
скорее!..
Скорее! - Он Кустодиев, Шаляпин -
выше крыш!
Он весь прекрасен, лик его ужасен, он прекрасен -
он - Париж...
Вошел, как входят итальянские евреи,
в Париж;
Ломброзо, например:
"Скажите мне,
какие это русские евреи?
Какие-то совсем и не евреи.
В таверны никогда они не ходят,
и ни одной таверны в тех краях
я не нашел.
Они всегда мрачны,
и песен не танцуют - не танцуют,
и танцев не поют и не поют.
В каморках удушающих сидят,
качаясь взад-вперед,
и изучают
Большой Талмуд...
Нет, нет, мои друзья! -
В Италии евреи не такие.
В Италии евреи настоящие!
Они танцуют песни и поют..."
Ломброзо говорил свои слова...
Эмиль Золя вошел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж...
Там, на его пути, стояла демонстрация -
какие-то протухшие и серые художники,
поэты
с плакатами:
"Сохраним национальное отстояние!
Оно – отстой!
Да здравствует отстой старого Пушкина го́рода!
Отстоим его!"
Стояла демонстрация с плакатами -
какие-то пропахшие и серые художники,
поэты.
Эмиль Золя вошел с мороза, раскрасневшийся, в Париж;
случайно демонстрацию смахнул размашистой полою шубы,
не заметив;
И произнес великих дум слова,
которые возможно рассказать слова, -
Послушайте!
Здесь будет новый рынок заложен,
назло соседу пухлому, который
словами хнычет и пищит и хочет:
"В Москву..." -
из этой жахлой Чухломы –
«В Москву...»

Так вот, Москвы не будет! Заиграет мощный рынок!
Здесь мощный рынок встанет головою вверх,
он разлетит безглавой одалиской,
огромно раскидается на всём московском месте,
на месте пошлой, староитальянской
постройки ярко-красного Кремля!
На старом месте встанет новый рынок!
Вперед!..
МужскиЕ буйные умы,
востропаленные умы,
в своем фаллическом законе
Отсель обедать будем мы
Назло надменной тете Соне.
Здесь будет пахнуть кофием, сырами;
И рыбы драгоценными камнями
у гробового входа будут танцевать.
И будут жизнью молодой играть
веселые отчаянно торговцы.
И пусть у гробового входа,
у выхода у дорогого,
узкого такого,
Младая будет жизнь играть.
И добродушная Природа
всех будет кофием поить.
Оковы тяжкие падут,
темницы рухнут.
И свобода!..
Нас пустят всех в прямой эфир.
Всех сразу пригласят на пир,
как сотрапезников.
И даже тетя Соня
нас встретит радужно у выхода у входа;
И братья мячик отдадут...
И вот он, рынок, -
одалиска он безглавая -
летит.
И вот он, рынок,
разлетел безглавой одалиской.
Ну и что?
Зачем змея свой хвост кусает?
Зачем-то рынок ускользает.
И сло́ва сердцу девы нет.
На улице жара, прекрасная жара;
прекрасная жара в прекрасных переулках,
где обвивают виноград и плющ
такие дворики Востока...
Дивный рынок
огромно высится в жаре летящей -
в Москве Стамбула –
дивный, дивный рынок!
Он стелется летящее пространство
пахучим потным платьем Роксоланы,
парчовой и безглавой одалиской,
мясистой драгоценными камнями.
Накидка бархат
серебристая лисица
витрина
силуэт красавицы безглавой
Летит в пленительном уборе
в Париже пасмурном
в таинственных парижских сумерках


на бал
Сквозь газовое смутное фонарное старинное сиянье...
Приходит Миша.
Александра во дворе
пригнувшись жирно под навесом кухни
котлеты жарит.
И приходит Миша.
- Чудесно, Миша! Как ты поживаешь, друг?
Скажи мне,
женщины, которые на буквы,
когда берут все деньги у мужчин -
до или после?

И Эмиль Золя
очки снимает волосатыми руками
и держит пальцами,
как мотылька - медведь,
над письменным столом
сугробами бумагами романа
До или после?
После или до?..
- Подай мне, Александра, кубок мой,
стакан кувшин мой звонкий узкогорлый
метелей русских петербургский свет...
/Закончено в начале июня 2000 г./.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ "СЕМЬ ПЕСЕН РУССКОГО ЧУЖЕЗЕМЦА" - ПРОЗА ФАИНЫ ГРИМБЕРГ, СТИХИ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА!

1000066206
Отрывок из книги «Семь песен русского чужеземца» - проза Фаины Гримберг, стихи Андрея Гаврилина)

Меня проносят на слоновых
Носилках — слон девицедымный.
Меня все любят — Вишну новый,
Сплетя носилок призрак зимний.
Вы, мышцы слона, не затем ли
Повиснули в сказочных ловах,
Чтобы ласково лилась на земли,
Та падала, ласковый хобот.
Вы, белые призраки с чёрным,
Белее, белее више́нья,
Трепещете станом упорным,
Гибки, как ночные растения.
А я, Бодисатва на белом слоне,
Как раньше, задумчив и гибок.
Увидев то, дева ответила мне
Огнём благодарных улыбок.
Узнайте, что быть тяжёлым слоном
Нигде, никогда не бесчестно.
И вы, зачарованы сном,
Сплетайтесь носилками тесно.
Волну клыка как трудно повторить,
Как трудно стать ногой широкой.
Песен с венками, свирелей завет,
Он с нами, на нас, синеокий.
В.Х.

Тюремный двор в Смоленском кремле — место шумливое и даже и не без весёлости. Грудятся малые избы, делённые перегородками на колодничьи палаты. Иные заключены с жёнами и детьми. Иные в железах, на цепной связке плетутся на площадь за милостыней.
От ветхости рубах раны битые, пыточные следы ясно знатны, видны. Платья разодраны. Крики разносятся и матерная брань разноязыкая. Шумно торгуются заключённые с торговцами, кои поспешают с утра на тюремный двор с припасами съестными, с одеждой да с водкой. А водку уж из-под полы покупать. Женщины толкошатся у печей, варят сидельцам похлёбки, стирают бельё...
Никто не придёт к Офонасу. Кто из тех, с кем он в Смоленск добрался, донёс на него, Офонас и не думает. Кто-никто! Всякий мог. Теперь в ножных чепях Офонас сидит в особливой палате, малой каморке. Уже допрашивали его и по-литовски, и польским наречием, и русским говором. Спрашивали, показывая дыбу и огонь, утверждая Офонасов злой умысел. И сказать требовали, какое дурно умышляет и... на кого! Сам-то он тверитин, а княжество Тверское наклонно к землям смоленским, к Великому княжеству Литовскому и королевству Польскому. Тверь ищет помощи, изнемогая в борьбе с Москвою, этим острозубым чудовищем малым. Великий князь московский Иван Васильевич[1] называет себя цезарем, хотя никто не венчал его на царство и короны не жаловал ему. Обок с московским князем — византийский идол — Зоя-София Палеологида[2], отрасль византийского имперского дома, воспитанная в Риме. Страшная, холодная, жёсткая снегом топтаным, злобная издёвкой грубою, щетинится Москва цезаря Ивана, московского хана. Топают сапоги монгольского вида, вздымая резко полы засаленные боярских чапанов-кафтанов, жёны московские наглухо прикрывают набелённые, нарумяненные лица толстощёкие завесами пёстрыми. И цветут меж снегов-сугробов, раскрываясь из меховых шуб и плащей, смуглые яркие лица греков, спутников царицы — великой княгини. Остро флорентийски подымаются новые московские башни — не деревянные — каменные — труд италийского строителя[3]. Москва — ордынский городок. Но уже и провидится полуявственно-полусмутно иная Москва, Московия, Русь Европейская. Третий Рим?..
На Офонаса был сделан донос, что он-де, тверитин, волею своею забрёл в неведомы земны места и ныне возвратился... Но зачем забрёл и возвратился зачем? Князь тверской Михаил Борисович[4] оборачивается к Литве, глядит на Польшу, а не забывает и Орде кланяться и на Шелонь ходил в союзе с московским Иваном — бить войско Новгорода Великого. Долго ли ему сидеть на тверском столе, когда Москва заливает кровью городы, подминая под власть свою княжество Ростовское да великоновгородские владения... А князья удельные, вяземские, новосильские, мезецкие, сами спешат поклониться самозваному цезарю Ивану...
И кто же таков Офонас-тверитин? Зачем он? Для кого? Кем послан? И кто на кого злоумышляет? Каки неведомы земны места? Михаил тверской ищет новых союзников? Иван московский лисугером-лисом подбирается к Литовскому княжеству? И что разведать послан человечишко Офонас-тверитин? А самозваный цезарь Иван приказал князей тверских великими не полагать, а полагать родом великих князей, великостольных, лишь князей московских. А в самом Смоленске-то учинилось какое дурно против пана Андржея Саковича, наместника великого князя Сигизмунда! «По Белице дни на святой недели в среду Задумаша смолняне черныя люди, кузнеци, кожемяки, перешевники, мясьники, котельники пана Андрея согнати силою с города, и целование переступили и наредилися во изброи и со лукцами и со стрелами и с косами и зь секерами, и зазвонилы в колокол». А разве не ладит московский Иван тайное сватовство, не желает брака малых детей; не хочет разве отдать старшую дочь Елену за Александра, сына пана Казимира, нынешнего великого князя литовского?.. И может ли быть этакое, чтобы человечишко некий, не ведомый никому Офонас жил бы и действовал в жизни этой по своей особливой собственной воле? Внезапная растерянность охватила чиновников средневековья, диковатых и сторожких. Да они ведь и сами никогда не бывали, никогда, людьми своей воли. И кто бывал, кроме князей, мало-мало бояр да попов... А таковым, как Офонас, им бы тащиться, спотыкаясь, препинаясь, брести ухабистой дорогой к Москве толпою пленническою тверских, ростовских, великоновгородских насельников, чтобы продану быть на московском торгу задешево..
1
...князь московский Иван Васильевич... — Иван III (1440-1505), великий князь московский, подчинил власти Москвы ряд княжеств; в частности, Тверское (1485).
вернуться
2
...Зоя-София Палеологида... — Зоя Палеолог (1456-1503), племянница Константина XII, последнего императора Византии, воспитывалась в Риме, вторая жена Ивана III, в Москве получила имя «София», бабушка Ивана Грозного; способствовала укреплению позиции Москвы как духовной преемницы Византии.
вернуться
3
…труд италийского строителя. — Аристотель Фиораванти, один из итальянских архитекторов, приглашённых Зоей-Софьей в Москву; умер в Москве, в заточении.
вернуться
4
…Князь тверской Михаил Борисович... — последний независимый правитель Тверского княжества, брат первой жены Ивана III. Михаил Борисович правил с 1461 по 1485 г.
******
А я танцую с девушками Ганга!
Ой, как вкусны плоды деревьев манго!
Дожди ушли куда-то в океан.
Теперь шумит потоками веселье!
Так вот оно, счастливое безделье!
Блестит, звенит, играет, как гердан.
Клюки отбросив, бабушки резвятся!
С любою можно сладко обниматься.
Любая дышит молодостью плоть.
И я танцую! Ноги загуляли!
Ах, вот вы как! А ну-ка лели - ляли!
Так надо хорошенько помолоть.
Девицы манго в юношей бросают,
Во что-то интересное играют.
Лови теперь ее, когда поймал!
В меня попал банан. Ловлю с надеждой.
Кто бросил? Все смеются. Тьфу ты, леший!
Царь обезьян, правитель Хануман!
О, мудрый, дай тебя я поцелую!
Какой там! Заслужи-ка честь такую!
Сорвал мне шапку, оцарапал нос.
Я поклонился, исполняю волю.
На вот, держи-ка в дар мою соболью.
Приедешь в гости, а в Твери мороз.
Заиндевеешь в шелковом тюрбане.
Все что ни будь, да дарят обезьяне.
И Хануман бросает всем дары.
А это что за чудо? Змей танцует.
И лично для него в дудинку дует
Тощенный малый, видно, из норы.
Другой чудесник в горло меч задвинул.
Вот почему монгол отсюда сгинул.
Меч входит и выходит - чудо- тать!..
Сильны здесь не руками - головами.
Заместо слов изрыгивают пламя.
Иные вовсе могут исчезать.
Один залезет в бочку из-под пива,
А вылезет девицею красивой.
Потом обоих ищут, все зазря.
Какой искать! Внезапно потемнело.
Надвинулась, как туча, тень от тела,
Из тех, на ком покоится земля.
Эх, был бы я слоном, огромной дылдой!
На всю бы Волгу правду протрубил бы.
Вдруг с неба дождь! То слон меня облил!
Нечеловеческое чую ощущенье.
Наверное, свершилось превращенье.
Теперь во мне проснется бездна сил.
Струится пар из шелковой обновы.
И смуглый лик девицы чернобровой
Слепя улыбкой, говорит, но что?
Эх, что ж я не учу язык, Емеля!
Ведет меня за руку. Ах, качели!
Ах, птица, не понять тебя грешно!
Как радуга, сияет в небе сари.
Потом взмываю я над небесами.
Люблю тебя, девица, как сестру!
Теперь на реку, в водах омываться!
С лучами Солнца в Ганге окунаться!
И лечь поближе к общему костру.
И слушать песни длинные всю ночку.
И тянутся без счета огонечки
По глади Ганга, словно Млечный путь.
Моя ладейка тоже уплывает,
На ней и мой огонюшек сияет
В соломенной домушке. Хватит дуть,
Не дуйте, ветры, малость погодите.
Мой огонек не трожьте, не гасите.
Пусть подплывет к звезде за горизонт.
Пускай расскажет, как я веселился,
И если надо, чтобы возвратился
В родную землю, пусть лучом сверкнет.

26. 11. 2001.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ВЕЧЕР СТИХОТВОРЕНИЙ ОКСАНЫ ВАСЯКИНОЙ И ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

ИнтересуетПойдуПригласитьПоделиться
Сводная информация

18 апреля 2018 г. в 20:00 - 22:00


Библиотека имени Н.А. Добролюбова
Смоленская площадь 13/21, Москва, 121099

Напишите что-нибудь...
Фаина Гримберг






Информация

Обсуждение
Подробности
18 апреля в Библиотеке им. Н.А. Добролюбова пройдёт совместный вечер поэтесс Фаины Гримберг и Оксаны Васякиной.

Фаина Гримберг – поэтесса, писательница, переводчица, живет в Москве. В 2013 году удостоена премии "Различие" за книгу "Четырёхлистник для моего отца" (Новое Литературное Обозрение, Москва, 2012). Познакомиться с текстами Фаины Гримберг можно по ссылке: http://www.vavilon.ru/texts/prim/grimberg0.html
Интервью Линор Горалик с Фаиной Гримберг: http://www.litkarta.ru/projects/vozdukh/issues/2015-1-2/grimberg-interview/

Оксана Васякина – поэтесса, художница, живет в Москве. В 2016 году вышла первая авторская книга стихов "Женская Проза" (АГОРИСК, Москва). В 2017 Оксана самостоятельно выпустила сборник "Ветер ярости". Познакомиться с текстами Оксаны Васякиной можно по ссылке: https://snob.ru/selected/entry/122139
Интервью с Оксаной Васякиной на Радио Свобода: https://www.google.ru/amp/s/www.svoboda.org/amp/28446066.html

Вход свободный. Регистрация на мероприятие: https://bibliotekadobrolubova.timepad.ru/event/695094/
14 чел. пойдут · 77 интересуются · 3 перепостов
Anton Ponomarev
Vladislava Zhukovskaya
Ekaterina Zakharkiv
Oksana Vasyakina
Кристина Колесникова
вадим банников
Олег Шатыбелко
Ян Выговский
Николай Винник
Сергей Сдобнов
Igor Gulin
Евгений Никитин
Евгения Французова
Елена Дорогавцева
Елизавета Смирнова
Наталия Санникова
Татьяна Стефаненко
Алла Горбунова
Anton, Vladislava и еще 2 друга пойдут
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "КЛЕОПАТРА". ДНЕВНИК КЛЕОПАТРЫ О ДЕТЯХ.

1000872871
ДНЕВНИК КЛЕОПАТРЫ О ДЕТЯХ:
"...Ифис играет с котёнком Тигуром... Ифис и Хурмас бегают и зовут друг друга... "Дай руку!" - говорит Хурмас. Ифис серьёзно дал ему руку, и они взбираются по ступенькам... Ифис подражает Хурмасу, очень старается кинуть мяч подальше. Но, кажется, действия Ифиса спокойней и обстоятельней... Ласковая Тула прижимается щёчкой... А Хурмас с трудом рассуждает, но много думает. По тому как запинается, заметно, не знает, какую мысль выбрать, чтоб рассказать мне... Хурмас взбирается на дерево... Слова моих записей прибегают ко мне, как будто гуси, павлины или утки. А я сыплю им пшено... Туле так нравятся павлины; так восторженно улыбается она, когда смотрит на них... Я приказала насыпать под пальмами песок чистый. Ифис, Тула и Хурмас играют на песчаной горе. Детям так просторно в старом дворцовом саду. Смотрю, любуюсь на их шнырянье в песке или на дорожках, на их игру в охотников... Тигур ест из миски... Тула подбрасывает и ловит шерстяную толстую игрушку - чёрную собаку... Голова Тигура просунулась в дверь, он, как маленький домашний дух, подымает свой хвост и ходит медленно и величаво... Дети на берегу пруда, лотосы на воде... Хармиана пришла, за ней рабыня-негритянка несёт на подносе белые лепёшки, цветные плоды и сушёные блестящие рыбы... Дети обсасывают медовое печенье, попутно Тула и Хурмас беседуют о чём-то. Они далеко от меня, и я не могу слышать их... Мы все взобрались на гору и видели далёкую газель, а потом прибежала ещё одна газель, и они бегали вдали. И огромные воинственные пчёлы с насаженным на спицу туловом пугали Тулу своей воинственной упругостью. И мы побежали и видели дохлую стрекозу, как будто стеклянную, и много муравьёв. А в полдень - очень вкусная ячменная каша... Мы укрывались от зноя в тени пальм... Дети устроили состязания. Тула стеснялась, но всё равно танцевала и вертела руками над головой. Ифис и Хурмас кидали мяч и прыгали со ступенек. Большой Антос пролезал под столом, как будто маленький, и все остальные - за ним следом... Я хожу по кромке горы в красивой юбке лёгкой, похожей на ту, пышную и лёгкую, светлую коричневую, что надета на богине старинной гологрудой, на одном изображении на пластинке слоновой кости, богиня улыбается и кормит, протянув обе руки с пучками травяными, двух козлов, вскочивших на задние ноги. И много колючек изодрали подол моей пышно-красивой юбки, и они повисли на моей красивой юбке раскинутыми жёлтыми звёздами. Так красиво слезать с камней и видеть сквозь узоры юбки ящериц и листья и точечки земли. И наступать на подол и путаться. И подол хватает мои босые пятки, я - как мотылёк, запутавшийся в лёгкой сквозистой ткани занавески на окне. Я затеваю игры с моей юбкой. Дети плещутся в пруду и плещут на берег в меня воду горстями и злодейски превращают юбку в цветок пиона, что в ливень превращается в унылое и мокрое созданье. Эта юбка состоит из двух частей: нижняя чёрная сквозистая, верхняя шёлково-прозрачная. И сохнет лохмотьями. И дети играют, будто я - нищая рыбачка... С ложки сама кормила Ифиса и Хурмаса, запихивала кашку в их рты, послушно и широко раскрытые... Держала на коленях Тулу, качалась с ней на качелях, доска выкрашена серебряной краской... Лепили с Тулой из глины мягкой человечков коричневых. Спускались в кладовую. Хурмас любит всё большое, его обрадовал огромный кувшин. Потом с Тулой слепили мы верблюда и оленя. И платьице Тулы бело-голубое. Сплела ей венок из лиловых цветов. Ночью осталась в её комнате, сидела на постели, держала её за ручку, тонкую, рассказывала длинную заплетённую сказку. А на пороге стоял сверчок, он пел нам, пока я рассказывала, а потом я велела ему уйти, и он, ночное насекомое, исчез, ушёл... Строили шалаш из пальмовых ветвей, и ветви падали, не держались, и мы ели среди разбросанных ветвей на траве лепёшки с мёдом... Мы вышли к мутно-коричневому ручью, похожему на маленький Нил, когда он, ставши красным, затопляет все прибрежные долины. А камешки гладкие, и зелёные горки, и небо в такой россыпи облачков... Рисовали на остраках. Антос нарисовал такими лёгкими линиями писца с табличкой... Антил приехал с дамбы от отца... Бродила со старшими мальчиками, с Антосом и Антилом. Говорили об охотничьих собаках. Вышли к инжирным деревьям. И вдруг закапал дождь... Максим принёс мне послание Иродоса; царь спрашивает, велика ли опасность. Я ответила, что не знаю, что в саду на кусте разбрелись маленькие синие колокольчики, что ещё я видела какие-то розовые побеги... Пришёл Ифис в зелёном коротком хитоне, а на голове - красная круглая шапочка; он похож на цветок... А луна была похожа на раздавленный красный пирог... Рассказывала детям длинную сказку, гуляли в роще. Антос прятался в кустах и дудел в дудку, а Хурмас говорил Туле, что это дикий кабан. Испугался только Ифис, и тогда Антос выбежал из кустов и плясал перед ним... Хурмас, как улитка, лежит внизу, у подножья холма, уснул лицом вниз, в зелёном хитоне... Ифис дразнил Тигура... Я гуляла с Тулой, мы вдруг увидели огромные розовые цветы. Выпала роса, и мы промочили ноги, мы побежали и распугивали, как шершавых гусениц, цветы с их плотными волосатыми стебельками... Тула бегала за Ифисом с холмика на холмик, а он убегал от неё... Земля твёрдая, как панцирь черепахи, и в ней затоптанные голубые цветы... Ирас принесла зайчонка, но Ифис испугался и не хотел, чтобы его рукой гладили зайчонка по спинке. И громко кричал мне: "Отпусти! Отпусти!" И мы отпустили зайчонка. И я позвала Антоса, и мы гуляли втроём - Ифис, Антос и я. Видели очень густую траву под маслиной. Ифис ползал по склону в рассыпчатом песке... С Тулой играли в куклы, я и Тула. Две большие деревянные куклы, у них руки и ноги не двигаются, потому что куклы вырезаны из цельного дерева. Куклы одеты, как старинные фараоны, и на головы нахлобучены большие парики. Я подарила Туле новую куклу, гречанку, восковую, с розовыми щеками. Руки её прикреплены на маленьких гвоздиках, а ноги сами болтаются. Тула баюкает куклу и укладывает в кроватку из слоновой кости. И мне вдруг кажется, что с этой кукольной кроваткой когда-то играли мы - я и Кама. Хармиана соткала для новой куклы три маленьких туники. Тула говорит серьёзно, что новая кукла не должна гулять на солнце, ведь воск может растаять... Мы натянули в комнате бечёвку, от ножки одного стула к ножке стола, я водила новую куклу, как будто она акробатка, идущая по канату. Дети хлопали в ладоши... Снова игры в песке. Ифис набирает песок в медную чашку и высыпает себе на грудь. И вдруг прибежал Антос и прыгнул к Ифису. Ифис кинулся бежать, Антос полетел за ним, догнал и схватил на руки... Вечером лепили из глины крылатых змей... Я стояла на берегу. Тихое место, безлюдное, пустынное. Антос купался. Медузы в белой пене кусали его в грудь, ветер не давал ему подплыть к берегу моря. Антос боролся с водой бурной, а медузы наползли ему на плечи и потом остались красные пятна. Я кричала ему, и после бранила его. Он ни о чём не спрашивает меня... Ночью оставалась с Ифисом. Он не хотел спать, а хотел бегать по ступенькам. Нарочно написал на пол, я позвала негритянку и приказала вытереть. Ифис успел выскочить в открытую дверь. Негритянка долго за ним гонялась, принесла его ко мне и уложила рядом со мной. Я дала ему два маленьких медовых печенья, скоро он заснул... Этот спасительный мешочек с печеньями часто помогает угомонить Ифиса...
Тула играла в такую игру, как будто она - птица, и кружилась, раскинув тонкие руки... В другом пруду мы видели красивых рыб... Антос играет в мяч с Антилом... На закате гуляла с Ифисом после дождя. Он нарочно наступал босыми ножками в грязь, а потом я сама отмывала его ножки в садовом фонтане... Мы ходили среди многих трав, иногда я брала Ифиса на руки, чтобы он не очень уставал. А потом я снова опускала его на землю, и он бежал вперёд и пальчиками рук мял цветам носы и клювы. И большие волнистые и полосатые и копьевидные растения качались перед нами и вокруг нас... Идёт дождь, учу Ифиса греческим буквам, как писать их, - угольком на дощечке... Утром ели маслинки чёрные и яичницу... Сидели под высокими пальмами, я произнесла первую фразу сказки, Антос придумал вторую, Антил - третью, за ними - Тула, Хурмас и даже Ифис! И заплеталась эта странная сказка... И Антос купал Ифиса в теплом пруду..."
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

Фаина Гримберг
ВАНТР ДЕ ПАРИ
(Из цикла "Западный миндер")

Эмиль Золя пришел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж;
Вошел, как входят итальянские евреи;
В мохнатых рукавах большие руки грея;
Он так бежал, он так летел -
скорее!..
Скорее! - Он Кустодиев, Шаляпин -
выше крыш!
Он весь прекрасен, лик его ужасен, он прекрасен -
он - Париж...
Вошел, как входят итальянские евреи,
в Париж;
Ломброзо, например:
"Скажите мне,
какие это русские евреи?
Какие-то совсем и не евреи.
В таверны никогда они не ходят,
и ни одной таверны в тех краях
я не нашел.
Они всегда мрачны,
и песен не танцуют - не танцуют,
и танцев не поют и не поют.
В каморках удушающих сидят,
качаясь взад-вперед,
и изучают
Большой Талмуд...
Нет, нет, мои друзья! -
В Италии евреи не такие.
В Италии евреи настоящие!
Они танцуют песни и поют..."
Ломброзо говорил свои слова...
Эмиль Золя вошел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж...
Там, на его пути, стояла демонстрация -
какие-то протухшие и серые художники,
поэты
с плакатами:
"Сохраним национальное отстояние!
Оно – отстой!
Да здравствует отстой старого Пушкина го́рода!
Отстоим его!"
Стояла демонстрация с плакатами -
какие-то пропахшие и серые художники,
поэты.
Эмиль Золя вошел с мороза, раскрасневшийся, в Париж;
случайно демонстрацию смахнул размашистой полою шубы,
не заметив;
И произнес великих дум слова,
которые возможно рассказать слова, -
Послушайте!
Здесь будет новый рынок заложен,
назло соседу пухлому, который
словами хнычет и пищит и хочет:
"В Москву..." -
из этой жахлой Чухломы –
«В Москву...»

Так вот, Москвы не будет! Заиграет мощный рынок!
Здесь мощный рынок встанет головою вверх,
он разлетит безглавой одалиской,
огромно раскидается на всём московском месте,
на месте пошлой, староитальянской
постройки ярко-красного Кремля!
На старом месте встанет новый рынок!
Вперед!..
МужскиЕ буйные умы,
востропаленные умы,
в своем фаллическом законе
Отсель обедать будем мы
Назло надменной тете Соне.
Здесь будет пахнуть кофием, сырами;
И рыбы драгоценными камнями
у гробового входа будут танцевать.
И будут жизнью молодой играть
веселые отчаянно торговцы.
И пусть у гробового входа,
у выхода у дорогого,
узкого такого,
Младая будет жизнь играть.
И добродушная Природа
всех будет кофием поить.
Оковы тяжкие падут,
темницы рухнут.
И свобода!..
Нас пустят всех в прямой эфир.
Всех сразу пригласят на пир,
как сотрапезников.
И даже тетя Соня
нас встретит радужно у выхода у входа;
И братья мячик отдадут...
И вот он, рынок, -
одалиска он безглавая -
летит.
И вот он, рынок,
разлетел безглавой одалиской.
Ну и что?
Зачем змея свой хвост кусает?
Зачем-то рынок ускользает.
И сло́ва сердцу девы нет.
На улице жара, прекрасная жара;
прекрасная жара в прекрасных переулках,
где обвивают виноград и плющ
такие дворики Востока...
Дивный рынок
огромно высится в жаре летящей -
в Москве Стамбула –
дивный, дивный рынок!
Он стелется летящее пространство
пахучим потным платьем Роксоланы,
парчовой и безглавой одалиской,
мясистой драгоценными камнями.
Накидка бархат
серебристая лисица
витрина
силуэт красавицы безглавой
Летит в пленительном уборе
в Париже пасмурном
в таинственных парижских сумерках


на бал
Сквозь газовое смутное фонарное старинное сиянье...
Приходит Миша.
Александра во дворе
пригнувшись жирно под навесом кухни
котлеты жарит.
И приходит Миша.
- Чудесно, Миша! Как ты поживаешь, друг?
Скажи мне,
женщины, которые на буквы,
когда берут все деньги у мужчин -
до или после?

И Эмиль Золя
очки снимает волосатыми руками
и держит пальцами,
как мотылька - медведь,
над письменным столом
сугробами бумагами романа
До или после?
После или до?..
- Подай мне, Александра, кубок мой,
стакан кувшин мой звонкий узкогорлый
метелей русских петербургский свет...
/Закончено в начале июня 2000 г./.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ОТРЫВОК ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "ДРУГ ФИЛОСТРАТ, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО РОДА РУССКОГО".

…в безалаберном разоренном доме. При девушке не бы¬ло даже какой-нибудь старой служанки, которая бы ее обере¬гала и. как могла, наставляла бы на ум. Отец же опускался все ниже, погружался в пучину разврата, привозил в дом, где бы¬ла девушка-невеста, продажных женщин самого низкого ка¬бацкого разбора. Днями и ночами пропадал он в разного ро¬да картежных сообществах, устраивавшихся в частных до¬мах. И в одном таком доме, в одну ночь, спустил он послед¬нее свое достояние - конюшню с двенадцатью прекрасными конями. Проиграл он своих коней молодому Мусе Муртазину, татарскому купеческому сироте, пустившемуся после смерти отца во все тяжкие. Но, как многие злоупотребляю¬щие горячительными напитками, Иван Афанасьевич был че¬ловек с противоречиями. Способен был нудно и мелочно тя¬гаться с единственным родным братом и племянниками; и вдруг проявлял молодецкую безоглядную щедрость к чужим, какие ему, бывало, глянутся. Молодой Муртазин ему как раз глянулся, потому что был такой лихой парень. И наутро Иван Афанасьевич повез его в свой безалаберный дом. К той поре страшновато было глядеть на Ивана Афанасьевича, красиво¬го в молодости прославленной шатиловской красотой. А те¬перь волосы клочковатые торчком стояли, уже давно не чер¬ные, а грязно-серые; изо рта - желтые клыки - вместо преж¬них прекрасных белых зубов; черные глаза ввалились совсем и сузились в безумные щелки; сморщенное лицо еще попор¬чено неровным шрамом-струпом - от пьяной драки. Иван Афанасьевич ввел своего гостя в грязные сени и принялся кликать слугу, своего крепостного. Но никто не являлся на крики и непристойную брань. Наконец вышла Глафира, отец унялся и велел ей подать на стол, что отыщется. Она подала. Отец велел ей уйти. Она встала у стены и сложила руки па гру¬ди. Отец еще раз приказал ей уйти. Она стояла и смотрела черными глазами. Отец махнул рукой. Говорил, говорил Иван Афанасьевич со своим гостем, и тот предложил ехать к башкирцам - завести кумыс - дело будет прибыльное. Иван Афанасьевич согласился.
Но что-то они прособирались и до кумыса не доехали. А через неделю Глафира Ивановна убежала с молодым Мурта-
зиным. Они с первой встречи друг другу понравились. Глафи¬ра Ивановна была восточная красавица, вся в Андрея Михай¬ловича, в родоначальника, с этими прелестными черными глазами, смотревшими, однако, дерзко и озорно. Муса Мур¬тазин тоже был красив; он был высокий, светлые волосы - чуть - с этой рыжинкой, улыбался лихо, а глаза с косиночкой только придавали всем выражениям его лица особенную ве¬селость. И норовистую Глафиру он укротил. Они скоро сго¬ворились. Он приехал за ней верхом. И она уехала с ним, взяв лучшего отцовского коня и сидя в седле по-мужски. Иван Афанасьевич плевался, грозился и бранился. Советовали ему затеять любимое его дело - тяжбу и навести на татарина все кары суровых российских законов, которые так ловко обхо¬дить и не исполнять. Но Иван Афанасьевич не затеял тяжбу. И вскоре узналось, что он водится со своим нехристем-зятем, занимает у того деньги для себя и для второй дочери, неудач¬но выданной замуж. Поотворачивались от Ивана Афанасьеви¬ча. После тяжебных дел с племянниками его разбил паралич. Зять перевез его к себе, и в его доме Иван Афанасьевич и скончался. Он был в здравом рассудке и даже говорил пома¬лу. Очень любовался на своих внучат; сделался даже красив этой старческой красотой с приметами благородства. Он скончался как настоящий православный христианин, напут¬ствованный священником, нарочно для того привезенным; сам Муса Муртазин ездил за священником, чтобы тот прича¬стил и исповедовал умирающего. Отпевание и похороны - все сделалось честь по чести.
Глафира Ивановна тотчас по своем побеге приняла му¬сульманство и стала называться Диляфруз. Слыла она весьма уважаемой особой, блюстительницей строгой нравственности; ее принимали с почетом на всех женских праздниках и звали «абыстай», как зовут жену духовного лица или челове¬ка состоятельного. Должно быть, она и ее супруг влияли друг на друга благотворно; жили хорошо и вырастили восемь де¬тей. Семь дочерей - Хаят, Разия. Фархана, Гайнижамал, Мухип, Хуршит, Махира; и единственный долгожданный сын, получивший имя - Багаутдин - по Бахауддину Накшбанду, умершему близ Бухары в 1389 году основателю суфийского ор-
дена Накшбандия. Приверженцами Накшбандия были мно¬гие татары Волжско-Камского края, и Муса Муртазин в том числе. Все Муртазииы были красивы. Но это не была красо¬та лихая Мусы Муртазииа и не была восточная прелесть Гла¬фиры Ивановны. А словно бы вдруг воскресла та особенная русская красота теремной затворницы, боярышни Ксении Ильичны, пленившая некогда горячее сердце Андрея Михай¬ловича; та самая красота округлого нежного лица, темно-ру¬сых волос, нежных губ и чуть округленных кротких карих глаз; красота, запечатленная так прелестно в картинах Вене¬цианова... Все дочери Муртазиных были удачно выданы за¬муж за почтенных и состоятельных людей. Сын вел прибыль¬ную торговлю тканями и женат был на дочери богатого куп¬ца Биктемирова. История Глафиры Ивановны долго храни¬лась в памяти ее потомков. И еще Бурган Ахметович, тот самый «Старик Муртазин», которому приписывали владение гаремом из «Тысячи и одной ночи», говорил, что они, Муртазины, «издавна русские»...
Муртазины, конечно, не были такими знатными, как Ша¬тиловы, но и они почитали себя родом. Только после смерти Бургана Ахметовича пропала семейная родословная - шаджара, в которой Муртазины производились от того самого Барыса, приближенного халифа Муктадира; того самого Барыса, который вел посольство халифа и вез на реку Идыл, в бол¬гарское царство, правую веру мусульман. Но подлинным ро¬доначальником Муртазиных был Муртаза-Аксак, сопровождавший в середине XI века болгарского царевича Микаила в его паломничестве в Мекку. Муртазины долго зва¬ли себя гордым именованием - «болгары» и противились но¬вому - «татары», едва в тридцатые годы столетия восемнад¬цатого смирились и приняли...
Это имя - «татары» - начало употребляться с XV - XVI веков, а Муртазиных именуют «служилыми татарами» в одном из документов 1654 года. Позднее Муртазины подчер¬кивали в разных записях, что они именно казанские татары, преемники волжских болгар, в отличие от татар-мишарей. В на-чале XVII века Муртазины считались среди этих десяти семей служилых татар, которым было дозволено остаться в Казани.
В самом же начале пятидесятых годов восемнадцатого ве¬ка, как раз когда Муса Муртазин женился на Глафире Иванов¬не Шатиловой, усердствовал в Поволжье архиепископ Лука Конашсвич, поборник насильственного крещения. Мечети сламывались, а не пожелавшие креститься сгонялись с зе¬мель. Вот тогда и Муса Муртазип вместе с женой и двумя де¬тьми переселился в Каргалинскую или Сеитову слободу близ Оренбурга, основанную выходцами из Казани, спасавшимися от насильственного крещения, В этой слободе, где-то в двад¬цати верстах от Оренбурга, и скончался в свое время Иван Афанасьевич, причащенный и исповедованный нарочно при¬везенным из города священником. Багаутдин Муртазин был одним из купцов Каргалинской слободы, взявших в свои руки российскую торговлю со Средней Азией. В Самарканд пересе¬лился его праправнук, уже в девяностые годы века девятнад¬цатого, когда среднеазиатские княжества были завоеваны русскими войсками и присоединены к империи. Этот пра¬правнук и был Бурган Ахметович Муртазин, родившийся в 1845 году. Еще в Оренбурге он женился на дочери Аита Зай-путдинова, который и предложил переселение в усилившую¬ся татарскую колонию в Самарканде. Но из Самарканда Бурган Ахметович перебрался в уже известный нам маленький го¬родок с крепостью. Причиной переезда было желание по воз¬можности таить секреты изготовления «муртазинских» тканей - шелка и «ханского» бархата. Не один год затратил Муртазин на изучение технологии производства дорогих, красивых и прочных тканей. Ездил в Пекин и Шанхай, в Бе¬нарес и Лондон. И добился своего: муртазинский шелк и «хан¬ский» бархат приобрели известность и ценились знатоками. Между прочим, в платье белого муртазинского шелка, отде¬ланном серебром, венчалась с Николаем II последняя россий¬ская императрица. Муртазинский бархат особо отмечался среди подарков, сделанных Николаем II сиамскому королю Ра¬ме V Чулалонгкорну во время визита последнего в Россию в 1897 году. Интересна судьба этой ткани. Сын сиамского коро¬ля, воспитанный в России, вывез из Санкт-Петербурга краси¬вую русскую девушку, с которой его нарочно познакомили; в сущности, она предназначалась на роль тайного агента Российской империи в Сиаме.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

Фаина Гримберг
ВАНТР ДЕ ПАРИ
(Из цикла "Западный миндер")
Эмиль Золя пришел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж;
Вошел, как входят итальянские евреи;
В мохнатых рукавах большие руки грея;
Он так бежал, он так летел -
скорее!..
Скорее! - Он Кустодиев, Шаляпин -
выше крыш!
Он весь прекрасен, лик его ужасен, он прекрасен -
он - Париж...
Вошел, как входят итальянские евреи,
в Париж;
Ломброзо, например:
"Скажите мне,
какие это русские евреи?
Какие-то совсем и не евреи.
В таверны никогда они не ходят,
и ни одной таверны в тех краях
я не нашел.
Они всегда мрачны,
и песен не танцуют - не танцуют,
и танцев не поют и не поют.
В каморках удушающих сидят,
качаясь взад-вперед,
и изучают
Большой Талмуд...
Нет, нет, мои друзья! -
В Италии евреи не такие.
В Италии евреи настоящие!
Они танцуют песни и поют..."
Ломброзо говорил свои слова...
Эмиль Золя вошел с мороза,
раскрасневшийся,
в Париж...
Там, на его пути, стояла демонстрация -
какие-то протухшие и серые художники,
поэты
с плакатами:
"Сохраним национальное отстояние!
Оно – отстой!
Да здравствует отстой старого Пушкина го́рода!
Отстоим его!"
Стояла демонстрация с плакатами -
какие-то пропахшие и серые художники,
поэты.
Эмиль Золя вошел с мороза, раскрасневшийся, в Париж;
случайно демонстрацию смахнул размашистой полою шубы,
не заметив;
И произнес великих дум слова,
которые возможно рассказать слова, -
Послушайте!
Здесь будет новый рынок заложен,
назло соседу пухлому, который
словами хнычет и пищит и хочет:
"В Москву..." -
из этой жахлой Чухломы –
«В Москву...»

Так вот, Москвы не будет! Заиграет мощный рынок!
Здесь мощный рынок встанет головою вверх,
он разлетит безглавой одалиской,
огромно раскидается на всём московском месте,
на месте пошлой, староитальянской
постройки ярко-красного Кремля!
На старом месте встанет новый рынок!
Вперед!..
МужскиЕ буйные умы,
востропаленные умы,
в своем фаллическом законе
Отсель обедать будем мы
Назло надменной тете Соне.
Здесь будет пахнуть кофием, сырами;
И рыбы драгоценными камнями
у гробового входа будут танцевать.
И будут жизнью молодой играть
веселые отчаянно торговцы.
И пусть у гробового входа,
у выхода у дорогого,
узкого такого,
Младая будет жизнь играть.
И добродушная Природа
всех будет кофием поить.
Оковы тяжкие падут,
темницы рухнут.
И свобода!..
Нас пустят всех в прямой эфир.
Всех сразу пригласят на пир,
как сотрапезников.
И даже тетя Соня
нас встретит радужно у выхода у входа;
И братья мячик отдадут...
И вот он, рынок, -
одалиска он безглавая -
летит.
И вот он, рынок,
разлетел безглавой одалиской.
Ну и что?
Зачем змея свой хвост кусает?
Зачем-то рынок ускользает.
И сло́ва сердцу девы нет.
На улице жара, прекрасная жара;
прекрасная жара в прекрасных переулках,
где обвивают виноград и плющ
такие дворики Востока...
Дивный рынок
огромно высится в жаре летящей -
в Москве Стамбула –
дивный, дивный рынок!
Он стелется летящее пространство
пахучим потным платьем Роксоланы,
парчовой и безглавой одалиской,
мясистой драгоценными камнями.
Накидка бархат
серебристая лисица
витрина
силуэт красавицы безглавой
Летит в пленительном уборе
в Париже пасмурном
в таинственных парижских сумерках


на бал
Сквозь газовое смутное фонарное старинное сиянье...
Приходит Миша.
Александра во дворе
пригнувшись жирно под навесом кухни
котлеты жарит.
И приходит Миша.
- Чудесно, Миша! Как ты поживаешь, друг?
Скажи мне,
женщины, которые на буквы,
когда берут все деньги у мужчин -
до или после?

И Эмиль Золя
очки снимает волосатыми руками
и держит пальцами,
как мотылька - медведь,
над письменным столом
сугробами бумагами романа
До или после?
После или до?..
- Подай мне, Александра, кубок мой,
стакан кувшин мой звонкий узкогорлый
метелей русских петербургский свет...
/Закончено в начале июня 2000 г./.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О НЕНАВИСТИ...

... только что радиостанция «Эхо Москвы», определяющая себя в качестве некоторого оплота либеральных идей и принципов, вдруг – нежно щебечущим голоском ведущей – предложила ни больше ни меньше – создавать гетто для так называемых «мигрантов»; впрочем, грубое слово «гетто» заменялось изящным оборотом «селить компактно». Зачем? Затем – оказывается! – что у этих «мигрантов» наличествует какая-то другая культура, опасная не «не-мигрантов». В чем дело? Что это за такая страшная культура? Другие штаны и куртки? Другие планшеты и мобильные телефоны? Или эти люди осмеливаются, к примеру, сварить плов и этим до смерти перепугать соседей по лестничной площадке?.. Пора задать тебе вопрос: ты гуманист или нет? И если да, то тебя не запутают рассуждения о «компактном поселении» и «чужой страшной культуре»; ты не поддашься исламофобии, даже если она исходит из суперцивилизованной Германии, и не станешь злобно коситься на черноволосого черноглазого человека...
Да, исламофобия, она свойственна европейской культуре; и чем агрессивнее вела себя Европа в отношении исламского мира, тем упорнее твердила об агрессивности ислама. Да, простой расизм, когда любой человек, не светловолосый, в косынке или чалме, подозревается в чем-то нехорошем. Но одно эссе Александра Тимофеевского навело меня на создание нового определения: ориентофобия – ненависть к Востоку! Это эссе входит в сборник «Уроки русской любви», куда входит и мое скромное похвальное суждение о «Крейцеровой сонате». Но вот уж не думала, что среди писаний о любви окажется эссе о ненависти. Собственно, писание Тимофеевского посвящено рассказу Бунина «Чистый понедельник». Рассказ чудесный, глубокий; дает много поводов для всевозможных разновидностей разбора. И – естественно - Тимофеевский имеет полное право разбирать этот рассказ, как хочет. Но ведь и я имею право кое- за что осудить Тимоефеевского. Нет, не за то, что он полагает Константина Тона «малоталантливым», и не за то, что не имеет представления о хороших писателях – Гофманстале, Шницлере, Тетмайере; и не за то, что недоумевает: почему Бунин поселил героиню «Чистого понедельника» возле храма Христа Спасителя (цитата из рассказа: « В доме против храма Спасителя она снимала ради вида на Москву угловую квартиру на пятом этаже...»); и не за то, что не знает общеизвестного – Марфо-Мариинская обитель являлась внецерковной организацией, хотя, конечно, церковь на ее территории была, и вот почему герой Бунина замечает: «... инокинь или сестер – уж не знаю, кто были они...» (у женщин в Марфо-Мариинской обители не было статуса монахинь вследствие того, что организация эта не входила в состав церкви, не была подчинена Синоду, потому и костюмы были не монашеские, а сшитые по специально сделанным эскизам Нестерова). В конце-то концов, пишет Тимофеевский и пишет... Но все же существует такое, чего писать нельзя! Такое, к прммеру, у Тимофеевского: «Всё же персы нейдут у меня из головы; давайте поговорим о Персии, точнее, о «Персии» и ее присутствии в русском сознании и русской мечте; потому что реальная страна Иран, или Персия, далека от нас с вами, и мы ее не знаем и вряд ли узнаем. Ибо кто Персию узнает, тот умрет, как это случилось с Грибоедовым....» И что это за такое «мы»? Может быть, мы не питаем ненависти к Ирану? Может быть, мы имеем представление о великой культуре персов и о современном иранском замечательном кинематографе? Может быть, мы не презираем Персию-Иран, как Грибоедов и Тимофеевский, не считаем, что мы «белые люди», а персы – «мигранты» и «гастарбайтеры»? Между тем Тимофеевский продолжает развивать свою ориентофобию: «Творение малоталантливого Константина Тона, выполненное в неовизантийском вкусе, вышло по принципу: подражаем Константинополю, получаем Стамбул. Громоздкий, настырный, с турецким чувством изящного, он стал знаком эпохи историзма с ее цитатностью, с ее ориентальностью, с ее мавританским вкусом, со всем тем, из чего произросли чадра с Дамаском, противная смесь сусального русского стиля и Художественного театра.» И дело даже и не в том, что Тимофеевскому не нравится спроектированный Тоном храм Христа Спасителя, и даже и не в том, что Тимофеескому не нравится Художественный театр, спроектированный Станиславским и Немировичем-Данченко. О вкусах я спорить не хочу. Я всего лишь хочу сказать, что ненависть Тимофеевского к Турции, противопоставление «хорошего» Константинополя «плохому» Стамбулу; неприязнь к «чадре» и «Дамаску»; уверение, будто Персия – это смерть... Так вот, вся эта ненависть и неприяхнь – это подло; так я полагаю, считаю. Имею право!.. И самое прекрасное и интересное – на мой взгляд – в России, в русской культуре – то, что это – не та самая «Европа», а именно Восток – красавец Кирибеевич, диван и халат Обломова, персидские – сарафан и самовар, узорный плат до бровей, Дарума-матрешка , Платон Каратаев, и всё остальное...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ФЕСТИВАЛЬ СВОБОДНОГО СТИХА В ПЕТЕРБУРГЕ!

ПРОГРАММА XIX ФЕСТИВАЛЯ СВОБОДНОГО СТИХА
(Санкт-Петербург, арт-центр «Пушкинская-10»/ ГЭЗ-21
(вход с Лиговского пр.53).

28 апреля. 12.00 Открытие фестиваля. Слово о верлибре: размышления поэтов и исследователей верлибра о его происхождении, природе и перспективах.
Александр Горнон (Санкт-Петербург). Новые поэтические фильмы.
Слава Лён (Москва). Поле русского стиха. верлибр и смежные стимы: верлибр+концепт (Сева Некрасов и др.), верлибр+квалитизм (Куприянов). Верлибр - русский свободный стих (Лён).
Наталья Гарбер (Санкт-Петербург). Психосоматика верлибра.
Юрий Орлицкий (Москва). У колыбели русского верлибра.
Джордж Гуницкий. (Санкт-Петербург). Размышления о свободном стихе.
Арсен Мирзаев (Санкт-Петербург) К юбилею Геннадия Алексеева.
Евгения Коробкова (Москва). Особенности гетероморфоного стиха Ксении Некрасовой.
Иван Соколов (Санкт-Петербург). Стих или проза? (Д. Суховей, С. Львовский, С. Тимофеев).
Алина Попова (Санкт-Петербург). «Стишки-пирожки».

17.00. Первый вечер свободного стиха (порядок чтения – ориентировочный).

Лидия Чередеева (Санкт-Петербург).
Вячеслав Крыжановский (Санкт-Петербург).
Александр Горнон (Санкт-Петербург).
Арсен Мирзаев (Санкт-Петербург).
Валерий Мишин (Санкт-Петербург).
Тамара Буковская (Санкт-Петербург).
Валерий Земских(Санкт-Петербург).
Джордж Гуницкий (Санкт-Петербург).
Ефим Беренштейн (Тверь).
Игорь Жуков (Москва).
Канат Омар (Астана).
Алексей Шепелёв (Москва).
Фаина Гримберг (Москва).
Юрий Орлицкий (Москва).
Павел Жагун (Москва).
Анна Орлицкая (Москва).
Вера Липатова (Москва).
Александра Соболева (Москва).
Павел Арсеньев (Санкт-Петербург).
Наталья Гарбер (Санкт-Петербург).
Олег Задорожный (Санкт-Петербург).
Дмитрий Северюхин (Санкт-Петербург).
Марат Исенов (Алма-Ата).
Кирилл Широков
Ольга Логош (Санкт-Петербург).
Сергей Зубарев (Санкт-Петербург).
Михаил Мельников-Серебряков (Санкт-Петербург).
Григорий Гелюта (Ярославль).
Данила Люкшин (Санкт-Петербург).
Дарья Суховей (Санкт-Петербург) .
Даша Смирнова (Тверь).
Дмитрий Строцев (Минск).
Дина Гатина (Санкт-Петербург).
Елена Филиппова (Санкт-Петербург).
Настя Денисова (Санкт-Петербург).
Владимир Аристов (Москва).
Николай Симоновский (Санкт-Петербург).
Марлена Мош (Москва).
Алла Зиневич (Санкт-Петербург).
Александра Бабушкина (Москва).
Иван Соколов (Санкт-Петербург).


29 апреля.
12.00 Верлибр и перевод. Выступления переводчиков свободного стиха. Свои переводы представят:

Андрей Полонский, Игорь Котюх, Яан Малин, Алексей Прокопьев,Алина Попова, Андрей Нитченко, Наталья Меркулова, Екатерина Евграшкина, Ефим Беренштейн, Татьяна Данельянц, Иван Соколов, Марлена Мош, Наталия Азарова.

Кроме того, в программе переводческого блока прозвучат стихи заочных участников фестиваля (Наталья Астафьева, Владимир Британишский, Ольга Смагина (Смоленск), Анастасия Векшина, Евгений М'Арт, Ильдар Харисов (Берлин).

17.00 Второй вечер свободного стиха.

Наталья Черных (Москва).
Данила Давыдов (Москва).
Наталия Азарова (Москва).
Роман Осьминкин (Санкт-Петербург).
Андрей Полонский (Москва).
Никита Сафонов (Санкт-Петербург).
Линор Горалик (Москва).
Алексей Веселов (Санкт-Петербург).
Михаил Немцев (Новосибирск).
Михаил Вяткин (Москва).
Дмитрий Чернышёв/Гиппиус (Санкт-Петербург).
Владимир Бойков (Москва).
Ася Шнейдерман (Санкт-Петербург).
Алексей Яковлев (Москва).
Анастасия Романова (Москва).
Сергей Ташевский (Москва).
Константин Шавловский
Ирина Максимова (Калининград).
Евгения Коробкова (Москва).
Игорь Котюх (Таллин).
Алексей Кияница (Санкт-Петербург).
Лев Оборин (Москва).
Сергей Ковальский (Санкт-Петербург).
Хамдам Закиров (Хельсинки).
Михаил Богатырев (Париж).
Татьяна Зима (Москва).
Кира Фрегер (Москва).
Борис Шифрин (Санкт-Петербург).
Татьяна Данильянц (Москва).
Антонина Семенец
Юрий Годованец
Алексей Леонтьев (Санкт-Петербург).
Жанна Сизова (Санкт-Петербург)
Сергей Сдобнов (Иваново).
Слава Лён (Москва).
Алексей Сосна (Москва).
Максим Гликин (Москва).
Валерий Галечьян (Москва).
Александра Цибуля (Санкт-Петербург).
Тимофей Дунченко (СПб).
Сергей Чубукин (Санкт-Петербург).
Дмитрий Григорьев (Санкт-Петербург).

Кроме того, в программе фестиваля прозвучат стихи заочных участников (Наталья Астафьева, Владимир Британишский, Александр Макаров-Кротков Андрей Щетников (Новосибирск), Елена Кацюба, Константин Кедров, Георгий Геннис, Александр Очеретянский (США), Айвенго (Тольятти), Татьяна Грауз, Владимир Монахов (Братск), Вера Чижевская (Обнинск), Станислав Бельский (Днепропетровск), Виктория Любая, Ильдар Харисов (Берлин), Наталия Кузьмина, Алексей Колчев (Рязань), Евгений М'Арт (Обнинск), Наталья Никулина (Обнинск), а также участников конкурса, отбор которых авторитетным жюри будет завершен на днях.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ФАИНА ГРИМБЕРГ - ПЬЕСА "МАРИША".

ФАИНА ГРИМБЕРГ


М А Р И Ш A
(ВАРИАНТ ГЕНИАЛЬНОЙ ПЬЕСЫ)
Памяти Сары Бернар



ДЕЙСТВУЮЩЕ ЛИЦА
НИКОЛАЙ КОРНЕЕВИЧ, директор типографии.
ТАТЬЯНА, его жена.
МАРИНА, студентка ИФЛИ, дочь Татьяны и племянница Николая Корнеевича.
ГАЛИНА ИСТРАТИ, подруга Марины.
ВАЦЛАВ АНАТОЛЬЕВИЧ ПЕНДЕРЕЦКИЙ, домком.
ЕЛЕНА, его дочь.
АНДРЕЙ, его сын.
МИТЯ ДЕРВИЗ
БОРИС ИКРАМОВ – рабочие в типографии.
ТАМАРА.
РАИСА.
ОЛЬГА ВИРОЛАЙНЕН.
ФЕЛИКС ШАПИРО, летчик.
Солдаты.
Место действия – большая ленинградская квартира во время Блокады.







АКТ ПЕРВЫЙ
СЦЕНА ПЕРВАЯ
ЛЕСТНИЦА
БОРИС остановился в нерешительности; не знает, то ли подниматься, то ли спускаться. Слышен бой часов, часы бьют полночь. МИТЯ поднимается по ступенькам, подходит к БОРИСУ.
БОРИС. Кто?.. Кто здесь?..
МИТЯ. Борька, это я! Не бойся...
БОРИС. Да никто и не боится! Это Митя? Или Андрей?..
МИТЯ. Это Митя.
БОРИС. Здравствуй, Митя. Ты куда? Вниз или вверх?
МИТЯ. Сам не знаю, не решил еще... Вон полночь пробило.
БОРИС. Если бы часы убрать куда угодно! Меня знобит от грома, звона, шума...
МИТЯ. Тебя от голода знобит. А о часах надо было раньше подумать. Кто же теперь их вынесет, этакую тяжесть, ведь все ослабли...
БОРИС. Шапировские часы...
МИТЯ. Ничьи часы...
БОРИС. Счастливый Фелька Шапиро! Летает на своем истребителе; с утра вылетел, задание выполнил, вернулся в Кронштадт и ешь от пуза шоколад и тушенку! Представляешь, как снабжают летчиков!
МИТЯ. Откуда ты знаешь о Кронштадте?
БОРИС. Дядя Коля говорил, там полк...
МИТЯ. Тебе говорил?
БОРИС. Нет, не мне, тете Тане.
МИТЯ. Лучше бы он и ей не говорил! Откуда ему было знать, какой у тебя слух острый!
БОРИС. Я буду молчать. Я никому, кроме тебя...
МИТЯ. Вот и никому!
БОРИС. Никому!
МИТЯ. Если бы мы не крутили колеса в типографии, разве у нас были бы рабочие карточки! Мы бы давно уже умерли. А кто принял нас на работу? Николай Корнеич! Нам впору молиться на него!
БОРИС. Если бы мы были постарше, нас бы взяли в армию в самом начале войны. Вот было бы хорошо! Ели бы мясо, хлеб; не хоронили бы никого; не знали бы, что все наши умерли...
МИТЯ. Да ты плачешь? Слезы в голосе...
БОРИС. Я только перед тобой, перед единственным другом...
МИТЯ. Не надо. Не трать силы понапрасну. Мы должны выжить. А когда выживем и наедимся, тогда и поплачем, если время найдется!..
БОРИС. Ты во всем прав. А дядя Коля, он самый лучший!
МИТЯ. Пойдем вниз.
БОРИС. Куда? В бомбоубежище что ли? Там сыро, холодно. И Вацлав Анатольич велел подниматься на крышу...
МИТЯ. С какой радости?
БОРИС. Тушить зажигательные бомбы.
МИТЯ. Кто он такой, чтобы приказывать?
БОРИС. Ты же знаешь, он домком.
МИТЯ. Глава несуществующего домового комитета?
БОРИС. Зачем ты о нем таким язвительным голосом говоришь? Пендерецкий – хороший старик, добродушный.
МИТЯ. У тебя все хорошие, добродушные и самые лучшие. А на крыше я уже был. Стрельна горит, Лихово горит.
БОРИС. Я не пойду в бомбоубежище!
МИТЯ. Пойдем в комнату, завалимся спать.
БОРИС. Дай руку... Ох!..
МИТЯ. Ты дрожишь, как припадочный. Привидение увидел?
БОРИС. Не шути так! Ты ведь помнишь, здесь Михал Корнеича застрелили...
МИТЯ. Тебе нельзя разговаривать с Маришкой. Она всех настраивает. Психопатка!
БОРИС. Но его же застрелили...
МИТЯ. А зачем он сопротивлялся? Если бы не был виноват, не сопротивлялся бы! Если бы он не был виноват, выяснили бы все обстоятельства и отпустили бы его!
ГАЛИНА (спускаясь сверху). Эй! Ребята! Кто здесь? Еленка, Андрей, Марина!.. Отбой!
БОРИС. Здесь мы, Боря и Митя.
ГАЛИНА (подходит к ним). А я на крыше была. Стрельна горит.
БОРИС. Мы знаем. И Лихово горит. А ты зажигательные бомбы тушила?
ГАЛИНА. Нет. Я смотрела...
МИТЯ. А Борька видел привидение.
ГАЛИНА. Митя! Ты только при Маришке не говори такое. Она чувствительная, как мимоза.
МИТЯ. Я не скажу.
ГАЛИНА. Вы завтра придете?
БОРИС. Конечно! Дядя Коля всех пригласил.
ГАЛИНА. Спустимся вместе. Я не люблю, когда часы бьют.
БОРИС. Шапировские часы.
ГАЛИНА. Ты на что намекаешь, Боря? Можно подумать, мы все здесь грабители, разбойники, воры какие-то...
МИТЯ. ... захватчики...
ГАЛИНА. Вот именно! Доктор умер, и Марья Львовна, и Наташа... Почему хорошие комнаты должны пустовать? Я считаю, Николай Корнеич правильно распорядился и распределил по справедливости. А по-вашему как? Пусть комнаты стоят пустые, холодные, а люди бездомные пусть пропадают. А ведь эти люди – вы! Вы – люди из дома, который разбомбили враги, из дома, которого нет! А Феликс вернется, тоже получит комнату. Не вижу никаких проблем...
МИТЯ. И никто не видит. Одна твоя Маринка видит.
ГАЛИНА. Митя! Не напоминай лишний раз. Я измучилась с ней. Не напоминай. Спускаемся скорее. Ненавижу бой часов!
Уходят.

СЦЕНА ВТОРАЯ
БОЛЬШАЯ КОМНАТА
Стол накрыт. Патефон. Звучит танго. Николай Корнеич наполняет рюмки. Татьяна танцует с Пендерецким, Марина – с Андреем, Митя – с Галиной, Боря – с Еленой. Мелодия заканчивается. Пендерецкий поспешно убирает держатель иглы с пластинки, затем целует руку Татьяне.
НИКОЛАЙ. К столу! Все, все к столу! Рассаживайтесь!
ПЕНДЕРЕЦКИЙ. Матерь Божья! Настоящая водка!
НИКЛАЙО. Здесь всё настоящее, и водка, и тушенка, и хлеб!
ПЕНДЕРЕЦКИЙ. Вы заслужили, Николай Корнеич, заслужили.
ТАТЬЯНА. Коля всё для других! Всё, что ему положено, разделит, распределит. Себе и не оставит. И Миша такой же был!.. (Утирает слезы).
НИКОЛАЙ. Танечка, не произноси этого слова! Я не хочу слышать это слово «себе». Ты говори: «мы», «нам».
ТАТЬЯНА (покорно). Хорошо, Коленька, ладно. Я так и скажу, так и буду говорить. Мы. Нам.
ПЕНДЕРЕЦКИЙ. Выпьем за нашего спасителя, за нашего гостеприимного Николая-чудотворца!
ТАТЬЯНА. Кушайте, угощайтесь. Вот гречневая каша. Тушенка хорошая...
МИТЯ (Борису). В этом городе всё есть, всё возможно достать.
EJIEHA (Пендерецкому). Папа, ты забыл, зачем все мы здесь собрались!
ПЕНДЕРЕЦКИЙ. Я забыл? Я не забыл. Горько! Горько!..
НИКОЛАЙ. Не спешите, Вацлав Анатольич, не спешите. У всех налито?
ТАТЬЯНА (оглядывает стол). У всех, Коля, у всех.
НИКОЛАЙ. Тогда позвольте произнести нечто наподобие тоста...
ПЕНДЕРЩКИЙ. Просим, просим!
БОРИС. Поднимаем бокалы!..
НИКОЛАЙ. Дорогие мои! В эти трудные для родины дни, когда все мы, по мере своих сил, трудимся во имя победы; в эти дни, когда наши доблестные воины, такие, как жилец этой квартиры Феликс Валентинович Шапиро, доблестно сражаются с врагом; в эти дни, когда многие умирают, жертвуют жизнью своей... В эти дни... Короче!.. Сегодня мы с Таней зарегистрировали наш брак. Горе пополам с радостью. И пусть будет стыдно тому, кто дурно подумает!.. Я люблю Таню. Да, я честно признаюсь, я всегда любил ее. Но я ни словом, ни взглядом не выдал себя! Братский долг для меня являлся святыней. И перед Мишей я чист, перед памятью о нем. Я чист. Мне не в чем упрекнуть себя...
МАРИНА. Лодочки... лодочки...
ПЕНДЕРЩКИЙ. Горько!..
ТАТЬЯНА. Что за лодочки, Мариша?
МАРША. Туфли твои летние, те самые, отец подарил за неделю до войны. Помнишь? Ты сегодня надела. Совсем неношеные...
ПЕНДЕРЩКИЙ. Горько! Горько!
ТАТЬЯНА. Ах, погодите, Вацлав Анатольич! Машута, доча! Папку нашего не вернешь! А ты что думаешь? Ты на меня, на мать что думаешь?! Ты думаешь, я предательница? Ты думаешь, я память об отце твоем предала? А у меня глаза не просыхают, слепну от слез! Я двадцать лет в переплетном деле, фальцовщица! Сколько раз пальцы опухали... Девчонка-сирота... И всякий... всякому хочется... А Миша, папка твой, он со мной по-человечески... Я сирота, заступиться некому, а он-то подмастерье уже был, зарабатывал, на курсах вечерних учился, книжки читал. И Коленька при нем, младший брат... А ты что на мать думаешь, поганка?! Я глаза выплакала. Я, может, на Колино лицо смотрю, а видится мне Миша!..
НИКОЛАЙ. Танечка!..
ЕЛЕНА. В самом деле, Маринка, нехорошо...
ТАТЬЯНА (Елене). А ты не смей на мою дочь нападать! Не смейте, никто не смейте против моей дочери говорить!.. Доча моя, студентка философского факультета! Умница моя! Ты останься с нами, доченька, ты в Ленинграде останься, в родном городе. Ты в Москву в этот ИФЛИ не езди больше!..
МАРИНА. Куда я поеду, мама! Блокада ведь.
ТАТЬЯНА. Кто захочет, уедет! А только по льду, на грузовике... страшнее страшного!.. А как начнут стрелять, стрелять...
МАРИНА. Я устала. Пойду к себе. Прости, мама! (Встает из-за стола).
ТАТЬЯНА. Ты меня прости, если что не по тебе! И ведь так хорошо было, танцевала с Андрюшей...
МАРИНА. Не надо мне было танцевать.
ТАТЬЯНА. Отдохни, доча, отдохни. Ты только за книжки эти свои толстущие не садись, глазки не порть! Одна книжища у тебя, дом домом! Ты мне хоть скажи, намекни, о чем...
МАРИНА. Это сочинения Платона, мама, древнего греческого философа.
ТАТЬЯНА. И как читать книжищу такую громадную!
МИТЯ. А Марина не будет читать. Женщины не читают Платона...
ТАТЬЯНА. Мариша – девушка...
МИТЯ. Девушки – тем более не читают Платона! Маринка будет ахать и восклицать. «Ах, Платон!..»