Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ.

Фаина Гримберг (Гаврилина)
***
Ночью тихо лежала и думала о твоих сосках на бледной тонкой худой твоей груди
Маленькие-маленькие
беззащитные, потому что бесполезные
Зачем соски на мужской груди?
Мужчины когда-то кормили детенышей?
Я прижималась ртом к маленькому-маленькому твоему соску
и бережно-бережно посасывала
Мне было очень ласково
От ласковости катились слезы
Мое лицо прижималось к твоей груди
Мы договорились встретиться в метро
Ты пришел через два часа
после уговоренного времени
Ты бежал
прятался за колонной
белό нарядной
и смеялся тихо
целовал мои ладони
Моя любимая белая мраморная станция «Кропоткинская»
Ты потерял перчатки
Ты всё потерял
Я люблю тебя
Ты много выпил где-то
Мы поехали дальше, домой
до самой далекой станции
Там было маршрутное такси
остановка возле кафе «Имеретия»
Ночь
Окраина большого города
Была темнота – фонари были редкие
на высоких столбах, как будто бледные худые
парни? ребята? –
не знаю, как это сказать
Свет был очень бледный и тревожный
Троллейбуса надо было ждать долго
Мчались разные легковые машины
тревожно почему-то
Из кафе «Имеретия» пела грузинская музыка
В темном круглом животе маршрутного такси ты бормотал непонятное
людям пахучим зимней своей одеждой
Потом я вела тебя через очень снежное поле
к домам высоким
которые я называла
башнями братьев Лимбургов
Ты шел неверно, неверными шагами
в черном пальто
в своей всегдашней темной шляпе
Мой высокий высокий худой
Мой средневековый западный европеец
Мой русский человек
Там было страшно
Один раз ты пришел с разбитым лицом
и я стирала твою окровавленную рубашку
Я уложила тебя
Утром ты целовал мои ладони
наклонившись бледным лицом бледными тонкими губами
детски серьезным выражением лица
Я не знаю, почему это было счастье
Я знаю, это было счастье
Я не знала, что это было счастье
Я знала

(Закончено в начале октября 2014 г.)
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

Фаина Гримберг

* * *

С.М.

Встал туристский автобус на площади,
мощёной тёмными плитками.
Быть совсем одинокой и спокойной от одиночества;
и знать, что тебя уже никто не пожалеет, что ты - ничья.
И башни старые поднимаются кверху
такими детскими пирамидками.
И выходят среди других, нет, после всех две старухи -
это мы -
это ты и я.
Ты будешь хорошей старухой.
Я полюблю твой тихий старческий запах,
Тот запах, который сейчас отталкивает меня от других старух,
Таких противных с этими коричнево-пупырчатыми руками,
таких нелепых в этих платках или в этих шляпах.
И слова противные,
и голос наморщенно-сух.
А ты - нет, не будешь такая.
А если будешь,
всё равно я буду слушать твои слова, чуть бессвязные.
Ты всё будешь сводить к похвалам себе самой,
всё будешь сбиваться на это.
Будешь высматривать,
забыв обо мне,
какой бы сувенир себе купить.
Будет чудесно, солнечно;
а я, тоже старая, не сумею обрадоваться.
Буду злиться: зачем другие молоды?
Буду сердиться: зачем весна, зачем лето?
Но всё равно, всё равно буду тебя любить...
И совсем никогда не состарюсь...
Буду бежать, взлетая...
Буду танцевать с тобой...
Буду всё делать сама...
Я уже была старая,
а теперь я - молодая...
И у меня с самого детства не было человеческого ума...
А что это за морщинки?
Здесь тонкие, будто бритвой,
а здесь какие глубокие -
вот начались - и сразу - конец...
Твою ладонь прижимаю к груди, и глажу, и целую без конца...
Я знаю, что это за морщинки у тебя на пальцах:
это - следы обручальных колец...
А вот у меня пальцы видишь какие -
видишь, я никогда не носила ни одного кольца...
Мы свободны...
Мы не заняты никакими, никакими делами...
И мы ни о чём не спрашиваем друг дружку,
и мимо ушей пропустим любой вопрос...
Это будет или не будет...
И если всё равно не знаю,
тогда что же мне мешает превратить нас в девочек-подростков
с такими лёгкими телами,
Какие бывают, когда близко видишь кузнечиков,
тонких звонких стрекоз...
Мы сидим в кафе за столиком
и пьём кофе из чашечек,
и покусываем пирожные мягкие и душистые -
такая сценка.
Мы будто стрекозки -
в нарядных платьях летних открытых
с пышными юбками короткими...
А в окно - сквозь листву -
лёгким ветерком - огромный город -
бескрайняя стенка...
Подъезжание троллейбусов, звон трамваев;
ощущение ветра под этими тонкими нашими девчоночьими подбородками...
И мосты...
И дома, как дворцы...
И площади...
И тихие улицы с домами, где люди живут, -
и кажется жизнь чужая теплее своей...
И это чувство свободы, свободности, за которой всю жизнь я гонюсь;
как за воздушным шариком,
в городское небо летящим...
В лёгких босоножках так легко почти бежать...
За стеклом витринным в магазине книжном -
раскрытая сказка большая -
готическими буквами - про фей,
С большим рисунком
на две страницы разноцветно-блестящим...
А мы бежим и бежим по мостовой
сквозь отзвуки лёгкого-лёгкого, еле слышного эха...
А над чем же мы смеёмся, мы никому не объясним.
Только мы то и дело смеёмся, не сговариваясь,
и прикрываем губы ладошками,
и давимся от смеха.
Потому что мы - подружки,
и всегда смеёмся вместе над чем-то одним...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ .

ФАИНА ГРИМБЕРГ
* * *

С.М.

Встал туристский автобус на площади,
мощёной тёмными плитками.
Быть совсем одинокой и спокойной от одиночества;
и знать, что тебя уже никто не пожалеет, что ты - ничья.
И башни старые поднимаются кверху
такими детскими пирамидками.
И выходят среди других, нет, после всех две старухи -
это мы -
это ты и я.
Ты будешь хорошей старухой.
Я полюблю твой тихий старческий запах,
Тот запах, который сейчас отталкивает меня от других старух,
Таких противных с этими коричнево-пупырчатыми руками,
таких нелепых в этих платках или в этих шляпах.
И слова противные,
и голос наморщенно-сух.
А ты - нет, не будешь такая.
А если будешь,
всё равно я буду слушать твои слова, чуть бессвязные.
Ты всё будешь сводить к похвалам себе самой,
всё будешь сбиваться на это.
Будешь высматривать,
забыв обо мне,
какой бы сувенир себе купить.
Будет чудесно, солнечно;
а я, тоже старая, не сумею обрадоваться.
Буду злиться: зачем другие молоды?
Буду сердиться: зачем весна, зачем лето?
Но всё равно, всё равно буду тебя любить...
И совсем никогда не состарюсь...
Буду бежать, взлетая...
Буду танцевать с тобой...
Буду всё делать сама...
Я уже была старая,
а теперь я - молодая...
И у меня с самого детства не было человеческого ума...
А что это за морщинки?
Здесь тонкие, будто бритвой,
а здесь какие глубокие -
вот начались - и сразу - конец...
Твою ладонь прижимаю к груди, и глажу, и целую без конца...
Я знаю, что это за морщинки у тебя на пальцах:
это - следы обручальных колец...
А вот у меня пальцы видишь какие -
видишь, я никогда не носила ни одного кольца...
Мы свободны...
Мы не заняты никакими, никакими делами...
И мы ни о чём не спрашиваем друг дружку,
и мимо ушей пропустим любой вопрос...
Это будет или не будет...
И если всё равно не знаю,
тогда что же мне мешает превратить нас в девочек-подростков
с такими лёгкими телами,
Какие бывают, когда близко видишь кузнечиков,
тонких звонких стрекоз...
Мы сидим в кафе за столиком
и пьём кофе из чашечек,
и покусываем пирожные мягкие и душистые -
такая сценка.
Мы будто стрекозки -
в нарядных платьях летних открытых
с пышными юбками короткими...
А в окно - сквозь листву -
лёгким ветерком - огромный город -
бескрайняя стенка...
Подъезжание троллейбусов, звон трамваев;
ощущение ветра под этими тонкими нашими девчоночьими подбородками...
И мосты...
И дома, как дворцы...
И площади...
И тихие улицы с домами, где люди живут, -
и кажется жизнь чужая теплее своей...
И это чувство свободы, свободности, за которой всю жизнь я гонюсь;
как за воздушным шариком,
в городское небо летящим...
В лёгких босоножках так легко почти бежать...
За стеклом витринным в магазине книжном -
раскрытая сказка большая -
готическими буквами - про фей,
С большим рисунком
на две страницы разноцветно-блестящим...
А мы бежим и бежим по мостовой
сквозь отзвуки лёгкого-лёгкого, еле слышного эха...
А над чем же мы смеёмся, мы никому не объясним.
Только мы то и дело смеёмся, не сговариваясь,
и прикрываем губы ладошками,
и давимся от смеха.
Потому что мы - подружки,
и всегда смеёмся вместе над чем-то одним...

1985
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ТРИ СТИХОТВОРЕНИЯ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ

С.М.
Мы едем в Голландию,
в Нидерланды твои мы едем и едем...
Ветер схватил твою длинную прядь и вскинул волной...
Мир моих представлений о жизни оказался так смутен, так беден,
Что здесь я не узнаю улицы ни одной...
Как быстро мы движемся, каким движением дерзким!
Без волшебных коней
и даже
без непременного помела...
Глаза мои захлебываются моим изумлением детским.
Здесь всё другое –
и я это сразу почувствовала и поняла.
У людей здесь другая походка. И одежду носят иначе,
И не слова незнакомы, а звучание голосов...
У меня перехватило дыхание.
И восторг – в моем беззвучном плаче...
И что это слышно в транзисторе –
бой незнакомых часов?..
А в этом нашем движении мимо
воплотились какие законы?..
Здесь, на свету пылиночном
солнечно-золотом,
Только твои медовые волосы мне знакомы,
На плечо твое косо летящие лучистым жгутом...
Я сижу на заднем сиденье, а ты сидишь за рулем и машину ведешь...
Вот сейчас для дыхания рот раскрою
и тебя вдохну.
И ты во всё существо мое войдешь.
Ты превратишься в меня, а я – в тебя в одну!..
И пусть удлиняются строки неровно
и сламываются внезапно,
И мерным,
только им принадлежащим шагом
цель свою нащупывают, будто слепые,
Прежде чем я в своей постели проснусь
и почувствую, что совсем озябла,
Прежде чем в приоткрытое окно
просеется холод морозной пыли...
Завиднелся прогулочный катер –
экскурсия по каналам.
В лодке – петух и кошка,
солнце – в глазах моих…
Водонапорная башня...
А я ничего не узнала...
Каналы... Каналы... Каналы...
Я же столько читала о них!..
Какие красивые здания!
Это, наверно, музеи...
В глянец гигантской страницы утыкаюсь носом и лбом.
Короткое девчоночье платье из вытертой бумазеи –
С коленок сдвинутых сползает скользкий альбом.
Чудесно-гладкая свежесть бумаги!.. В памяти нет провала...
Высокая башня и маленькие люди на берегу...
Целое море
отсвечивающими пальцами сжатыми я прикрывала,
А теперь только глаза изумленные прикрыть могу...
А какая ты была в детстве?..
Нет, пока не рассказывай, не надо...
Мне будет больно слушать...
А сейчас мне хорошо, светло...
Въедем в лес, польется дождь незнакомый...
Размывается в глазах автострада...
И ты поднимешь от руля одну руку
и протрешь ладонью стекло...
Кто я?.. А не все ли равно...
Я не хочу быть кем-то.
Не хочу ни мужского, ни женского, ни древесного бытия...
Не человек, не растение –
просто зеленая лента.
И ты завяжи ею волосы –
ведь это и есть я...
А та неуклюжая суть, которая меня терзает
И заставляет писать стихи...
Ладонью ты ее сотри...
Тяжелая привычная суть...
Видишь, она исчезает...
И остается любовь к тебе...
Остается любовь, смотри!..
Но если та суть исчезнет, или с чем-то неясным сольется,
Будет ли это значить, что я исчезну, умру?..
Зеленая лента шелковая
вытянется, взовьется;
Из прядей твоих золотых вскинется на ветру...
Чего же я все-таки хочу?
Не слышать о себе никаких слов!
И наконец превратиться во что-то, подобное лучу.
Сквозь небо земное, похожее на мертвый засов,
Зеленой лентой в твоих волосах пролечу...
Вспять отплывают деревья, тебе повинуясь.
Твой взгляд я боюсь от мокрой дороги отвлечь.
Ты своей узкой спиной ко мне повернулась,
Шея худая чуть втянута между приподнятых плеч.
Я думаю: что же ты видишь?
Только дорожные знаки?..
И дождь, и зелёную лиственность,
в стекло потекшую зыбко...
Ты знаешь мой странный страх,
и при виде бегущей мимо собаки
Длинные губы твои цветком раскрывает улыбка...
Под колесами всплескиваются невидимые и плоские лужи.
Розовый широкий рукав
спадает к локтю твоей костлявой руки.
Я не боюсь этой собаки – она снаружи.
А ты обернулась
и губы твои –
смешливые лепестки...
Я просыпаюсь в своей постели,
перед глазами темнота смутная кружится справа налево.
И сердце больно и ноюще толкнулось вниз.
И губы еще насыщены звуками живого напева...
Я просыпаюсь и чувствую, что губы мои запеклись...
Я просыпаюсь в своей постели.
Ночь никогда не кончится.
В глазах моих тенями вспыхивают незнакомые четкие лица...
Появись живая,
покажись мне,
моя Пророчица!..
Я засыпаю снова.
И чудо мое снова длится...
На площади, окруженной заостренными крышами,
Закатный свет краснеет и темнеет чисто.
На каменных плитках тени колышутся –
Играют четыре виолончелиста...
И свет,
закатный свет,
своей теплой кровью
На какое-то мгновение озаряет нас всех.
И минуя заостренные соборные кровли.
Мой взгляд высвобождается и уходит вверх...
(Закончено в середине декабря 1984 г.)

























С.М.
Ты играешь молодую женщину, которая подходит к стойке бара
В каком-то кафе,
и умоляюще
что-то говорит другой женщине,
стоящей за стойкой...
В павильоне жарко от декораций
и тесно от этого жара...
И ты в этом,
уже старомодном платье в стиле хиппи,
с этими шнурками и с этой прямой кройкой...
Мнe стыдно думать о чем-то возвышенном.
Ведь здесь делается какая-то стыдная и грубая работа.
А в перерыве все пойдут в буфет и будут пить кофе из маленьких толстых чашек.
Меня с непривычки тошнит от этих смешанных запахов пота.
И эти противные кудрявые волосы, вылезающие из расстегнутых воротов мужских рубашек...
Иногда я совсем не верю ни в какую чистоту искусства.
Эти женщины такие нечестные,
ну какая уж чистота у этих особ...
Неужели он про себя не смеется, показывая все эти чувства,
Этот режиссер, который фильм снимает,
по-моему, он циник и сноб...
Твои слова должна заглушать ритмическая музыка из какой-то магнитофонной установки.
Ты уже в четвертый раз подходишь.
И кажется, зрачки твои черные уже вращаются от напряжения.
И каждый газ что-то не так.
Ты все время какая-то слишком быстрая, слишком скованная в этой своей быстроте.
Нет у тебя настоящей актерской сноровки.
«Надо жить, а не играть!» –
закричал на тебя этот спесивый дурак...
Жарко, и дует снизу;
а ты без трусиков,
так полагается по этой роли.
Ты должна будешь сидеть на стуле, раздвинув колени, и обмахиваться подолом.
А потом тебя как будто ударят, и ты должна будешь охать от боли...
Воздух несвежий,
и от резкой частой ходьбы мутная пыль подымается над полом...
Тебе вытирают пот с лица, небрежно, жёстко,
И небрежно щеки румянят,
и толсто глаза подводят,
а губы длинные ты красишь сама...
«Немытые волосы» – так называется твоя причёска.
Мне скрипачка всё объяснила...
Волосы висят растрепанно...
Твои темные золотые волосы...
Растрепали их,
как будто бы ты и вправду сошла с ума...
Ты близорукая, плохо видишь без очков,
и поэтому запахи и звуки ощущаешь сильней...
Сколько еще подходить к этой стойке?..
Ты ведь сама захотела...
Сколько еще мучиться, сколько раз?..
Ты ведь сама добивалась...
А твоя беззащитность все равно остается. Что делать с ней?..
Щуриться нельзя,
и никакой грим не может скрыть беспомощного выражения твоих глаз...
Уже в девятый раз ты подошла к этой стойке.
Лицо у тебя уже залоснилось от испарины густой.
Высокая, ты перегнулась, как полагается,
желтый шнурок на отвороте воротника своего теребя...
Жарко от юпитеров, от этих осветительных больших ламп...
И вдруг снова тебя останавливают, снова это бессмыслен¬ное: «Стой!»...
И вдруг этот стыдный режиссер начал снова кричать на тебя...
Он кричит стыдно-нелепо
и непристойно-нелепо бранится.
И вдруг ты заплакала громко
и страшно тебя затрясло.
Страшно, потому что неестественно,
как сумасшедшую,
как будто здесь больница;
Как взрослую сумасшедшую,
которая нарочно, назло...
И ты это чувствуешь и страшно смеешься,
с визгом, и дрожью во всем теле.
Ведь считается: у кого искреннее горе,
тот молчи, слезы свои прячь.
И поэтому похож на притворный,
очень похож, на самом деле,+
До сумасшествия похож, я знаю.
настоящий отчаянный плач...
Ведь ты же большая свеча! –
и тянешься, затухая.
Гонишь меня страшными
ножевыми размахами рук...
Ведь это же хорошо, что ты актриса плохая!..
Зачем, зачем ты заплакала, так страшно заплакала вдруг...
Все кончено. Больше не надо заново придумывать банальные слова,
пытаясь рассказать о чем-то совсем непостижимом.
Наконец-то все кончено.
Сейчас мы уйдем, а они все останутся.
А мы перед уходом подойдем и с легкой душой, что для нас все кончено, скажем им...
Ты собираешь волосы в пучок и закалываешь тонким зажимом.
И надеваешь свои очки, большие и круглые,
и сама стираешь с лица весь грим...
(Закончено в начале декабря 1985 г.)









С.M. и В.А.
В красивой чёрной шляпе с маленькими полями ровными,
В красивом чёрном пальто,
и туфли тоже чёрные –
высокие каблуки –
Ты стояла в метро.
Чинили эскалатор,
и один отрезок остановленной движущейся лестницы
был загорожен какими-то брёвнами.
И я не запомнила твоей опущенной свободно руки...
Ты стоишь спиной ко мне... И тоска... И тёмный провал, где рельсы... И жёлтый неживой свет...
Эта старуха, нет, эта девочка, совсем ещё молодая, что она сделать хочет?..
Истерически задавленно смеюсь,
прикрывая ладонью дрожащие от смеха губы...
Нет... Нет...
Маленькая случайная птица залетела в метро,
и внизу,
там, где рельсы,
в лужице отблескивающей
маленький клюв мочит...
Я бегу... Всё так странно... Даже смешно...
А ты всё ещё ко мне спиной...
Кажется, смеюсь истерически... Броситься под поезд, как в книжке или в кино...
Почему смешно?... Меня обгоняет какой-то парнишка длинноволосый
в кожаном
нарочно потёртом плаще,
какой-то взаправду шальной...
Ты тоже вдруг побежала...
Каблуки вдруг стучат громко, и неровно, и торопливо-неловко...
Так неестественно этот стук нарушает неуютную станционную полуночную тишь...
И поезд идёт и всё заглушает...
Никого нет на перроне...
Кто-то продолжает пьяно дремать на скамье посредине зала,
кто-то чиркает спичкой зачем-то
(непонятно – ведь светло),
и отлетает коричневая горючая головка...
Не зажглась...
Что за слова ты выкрикиваешь? На каком языке ты кричишь?..
Лёгкая тёмно-жёлтая лента живая широкая вскинулась на чёрном тревожно...
Это из-под шляпы волосы твои длинные,
на затылке стянутые слабо...
Почему это я остановилась так вдруг?... Не поверить можно...
Просто потому что возле мусорной урны –
комочек лимонной кожурки –
весь такой сморщенно-живой,
как маленькая беззащитная жаба...
Кричат, кричат на меня,
грубо в сторону меня толкая...
Ощущение сжатия сердца... От страха... От страха всегда...
Что-то говорю, говорю... Но она совсем не такая...
И нет, и нет ничего... Мне показалось... Да!...
А Лазарь сказал бы: «Зачем? Неужели такая тоска? Я вернулся и не надо тоски.
Я обниму тебя, и улыбайся, и больше никогда не плачь.»
Так бы и сказал...
И ещё ни разу никто ладонями не сжимал мои виски... –
Сразу легче становится,
как будто кровь разгоняется внутри головы...
Такие ладони плотные и не влажные,
как будто бы он врач...
Я протягиваю конверт в окошко,
наклеивают несколько марок...
Мне всё ещё страшно от пустоты и бессмысленности...
А если у меня лицо потемнелое... Так это я не со зла...
Я стою, и почему-то в магазине посудном...
Посуда, разрисованная золотым и красным...
Красивый подарок...
Что сейчас: лето или зима?...
На белом округлом – золотое и красное –
вот что я бы ему привезла...
Ты слышишь, моя хорошая, увидела я его, но это был не он.
Это была чья-то постаревшая мужская голова на постаревшем мужском теле…
Неужели он – моё зеркало, и я тоже такая старая стала сейчас?...
Нет, это неправильное зеркало. Я очень красивая на самом деле,
В красивом платье,
таком как твоё,
в красивых туфлях, сделанных на заказ...
«Где твои прежние глаза и ресницы?» – спрашиваю его...
А он улыбается смущённо и снисходительно,
и рассматривает эти обычные блюдца и чашки...
И пересчитывает пальцем кувшины фаянсовые маленькие: –
один, два, три...
Хорошая моя! Видишь, это не он совсем...
Ничего не осталось кроме прежней летней белой рубашки…
И Лазарь был в такой рубашке...
Да, я знаю, знаю... Уже всё знаю!... Не надо... Не говори...
Он слушает меня,
коротко и прерывисто с обидой дыша...
А я отчаянно –
мне самой тоскливо и горько –
говорю ему:
«То, что осталось, это не ты, не ты! Ничего не оста¬лось твоего"...
А он пожимает плечами, сдерживая детскую обиду,
и серьёзно произносит: «Душа»...
Говорит, что у него душа,
и что больно ему оттого...
И с такой мне обидной неловкостью обнимает меня,
и сразу отпускает руки,
когда я высвобождаюсь нехотя из его объятья...
«Ты – никакой не Лазарь, – говорю ему, –
И никогда и не был им.
Я говорила, что ты – маленькая хлебная крошка...
Ты весь такой небольшой...
А из этой твоей души я не сошью себе нового платья,
И волосы не заколю этой твоей душой!»...
И вдруг он смотрит на меня своим прежним взглядом...
Всё-таки глаза остались, всё-таки прежние глаза;
не те, что на этой новой фотографии...
Прежние глаза,
и прежние,
исписанные моими стихотворными строчками,
бумажные листы...
Мы будем лететь свободно, причудливо и непонятно.
Будем, как птицы маленькие, держаться рядом –
Я, и он с этими его прежними глазами,
и моя хорошая ты...
В красивой чёрной шляпе с маленькими полями ровными,
В красивом чёрном пальто,
и туфли тоже чёрные –
высокие каблуки –
Ты стояла в метро.
Чинили эскалатор,
и один отрезок остановленной движущейся лестницы
был загорожен какими-то брёвнами.
И я не запомнила твоей опущенной свободно руки...
А он слушал меня,
коротко и прерывисто с обидой дыша...
А я отчаянно –
мне самой было тоскливо и горько –
говорила ему:
«То, что осталось, это не ты, не ты! Ничего не осталось твоего»…
А он пожимал плечами, сдерживая детскую обиду,
и серьёзно произносил: «Душа»...
Говорил, что у него душа,
и что больно ему оттого...
(Закончено в конце декабря 1985 г.)