Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЕ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ (ГАВРИЛИНОЙ).

ПОЭТЕССА ТАТЬЯНА ВИНОГРАДОВА - В БОЛГАРИИ. Я ВСПОМНИЛА ОДНУ ПРЕЛЕСТНУЮ КАРТИНКУ ИЗ ВАРНЫ! ОБИЧАМ БЪЛГАРИЯ!
Фаина Гримберг (Гаврилина)

***
Сегодня у тебя светлые глаза,
cветлые, как темный мед;
и день светлый весь...
И светлые очки в светлой оправе,
и смешливость твоих серьёзных глаз...
И вечером и ночью ты будёшь веселый здесь...
Ты кончил музыкальное училище, и ты радостный сейчас...
И сад розовым запахом и мужским одеколо-
ном запа́́х...
В саду ещё пусто - ещё рано...
Розы на высоких с тёмными листьями кустах
Растут в саду приморского ресторана...
Полдень давно прошел, и солнце зажигает свой са-
мый яркий свет;
А после тихо-тихо наклонится на закат... И ты светло и чисто и старательно одет... И трогательна чистота твоей одежды
и сильная рука, согнутая в локте,
и чуть закинутая назад...
И у тебя мужские туфли, и костюм, и чистые носки; И галстук на рубашке белой -
словно из моря ты наплываешь -Сказочный маленький нарядный корабль -
на раскрашенные пёстрыми раковинками пески... И ты наклоняешь к своей груди цветок,
и не срываешь...
В саду ещё нет этой разноцветной шумной толпы;
Ты пришёл раньше всех, твои одноклассни-
ки ещё не пришли сюда...
Ты наклоняешь цветок осторожно,
чтобы не наколоться ма шипы;
И бережно,
чтобы не причинить цветку вреда...
Твои широкие плечи,
и пальцы чудесной длины...
И это чудо твоей раскинутой мужской
тени...
Ты немного приседаешь,
и становятся ярко видны
Обтянутые светлой тканью твои сильные колени...
Нежный этот цветок
и эта колкая ветка;
И юношеским рукам в узких рукавах тесно...
Ты улыбаешься, как те, что улыбаются редко...
Ты улыбаешься так искренне и светло и прелестно... И волосы твои светлые, словно темный мёд...
И светлое смуглое лицо начинает вместе с цвет-
ком так по-живому иа солнце светиться.
И, наверное, только сверкающий и солнечно-пою-
щий жук
один тебя поймет...
И цветок доверчив к тебе,
словно маленькая круглая розовая птица...
(Закончено в середине октября 1989 г.)
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

О ГАЛИНЕ ГАМПЕР. ЕЕ УЖЕ НЕТ В ЖИВЫХ.

…книга Галины Гампер «История заблудших» - о Шелли и Мери Шелли. Литератор Галина Гампер с детства передвигалась в специальном кресле для инвалидов. Я с ужасом и жалостью думаю, какую силу воли надо иметь, чтобы в таком состоянии жить и писать!.. Что привлекало ее в жизни четы Шелли? Мне пришло на мысль, что именно их подвижность, их постоянные движения-переезды с места на место, их движения-переезды в географическом пространстве, то есть именно то, чего ее саму лишила судьба… Я видела ее на моем вечере в Петербурге. Она сидела в этом специальном кресле; я думала, что это, наверное, тяжело – так сидеть часа два; мне хотелось плакать; хотелось,чтобы она вдруг выздоровела… Кажется, ей были интересны мои стихи…
СТИХОТВОРЕНИЕ ГАЛИНЫ ГАМПЕР
Восточные мотивы

Когда-нибудь, свободен, независим,
Перечитаешь пачку старых писем,
Где столько боли ни по чьей вине,
И памятью взойдешь к забытым высям, --
Тогда, любимый, вспомни обо мне,
Когда ты, весь в бреду весенних планов,
Согреешь руки над огнем тюльпанов
И соловей притихнет в вышине,
Чтоб сразу насмерть - сердцем оземь грянув,
Когда тебя красотка ненароком
Окинет жарким своевольным оком.
Да так, что аж мурашки по спине,
И ускользнет, - а ты с невольным вздохом
Опять, любимый, вспомни обо мне
Кто без меня тебе укажет взглядом
На первую звезду над нашим садом,
На первый снег в темнеющем окне?
Ты карточку мою поставишь рядом
И снова, милый, вспомнишь обо мне
Изнемогая от июньской лени,
Не окунайся в пиршество сирени,
А буйству роз не доверяй вдвойне
Сожжешь лицо и захлебнешься в пене...
Любимый лучше вспомни обо мне.
Из всех цветов, из их душистой влаги, -
Я на тебя гляжу в такой отваге,
Как будто мы с тобой наедине.
Перед бедой мы все равны и наги,
Но, может, счастье улыбнется мне?
Кто прожил жизнь,не оступясъ ни разу,
Не взбеленясь, как от дурного глазу,
А лишь гарцуя на лихом коне?
Раскаянье скрывая, как проказу,
Родной, ты все же помнишь обо мне. I
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

СТИХОТВОРЕНИЯ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА.

СТИХОТВОРЕНИЯ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА
Теперь даже странно, что эти стихотворения были написаны для меня! Для меня возможно было писать стихи…

Происшествие в Черемушках
(Имеется в виду клуб «Образ и мысль» на Новочеремушкинской улице. На мне была лиловая блузка и лиловая шерстяная безоукавка. У меня привычка при чтении стихов вслух прикрывать лицо бумажным листом. )

Блуждая в поисках нежнейших в мире зорь,
Я в сад забрёл. Щадя глаза больные,
Я вслушивался в шорохи, как вор,
Вдыхал ноздрями запахи хмельные.

Здесь голоса нарциссами цвели
И тут же в незабудки превращались.
Один цветок листом закрыл свой лик.
Другие же нисколько не смущались.

Когда пришла его пора звучать,
Запел он так пленительно и нежно
И стал такие чувства излучать,
Что я засеребрился, как подснежник.

О, ты – Фиалка, я тебя узнал.
О, ближе, ближе, сладостные сети.
Всю жизнь одну тебя везде искал,
Чтоб умереть с тобой в одном букете.

И, камешками яркими сверкая,
Приблизился небес калейдоскоп.
И я сказал: – Фиалка, дорогая,
Душа в душе – как сладко и, даст Бог,
Мой белый цвет на что-нибудь сгодится –
На шаль из пуха, что роняют птицы
И лист бумаги, чтоб живописать,
Как над землёю розовеет воздух,
И, не жалея об угасших звёздах,
Идёт заря в черемуховый сад.

Великий шелковый.

Я просыпаюсь солнечным дождем,
И золотистым шелковым путем
Веду свой караван по тонкой нити,
Ее начало и конец - в зените.
Желаньем переполнена пустыня,
Сквозь платье силы зною отдаю.
И в полдень на язык ложится дыня.
В песок ни капли влаги не пролью.
И не мои сокровища погибнут,
Под нежной кожей аравийских дюн,
Пока верблюды Мекки не достигнут,
Я буду остужаться в смене лун.
Когда вдали заблещут минареты,
Я сердце выпущу, как птицу из силка,
И подарю тебе свои секреты -
В песок зарою деньги и шелка.

(Андрей рассказал мне о детской игре «Секретики», он играл в детстве.)
ШАРЛЬ БОДЛЕР
С еврейкой бешеной простертый на постели,
Как подле трупа труп, я в душной темноте
Проснулся, и к твоей печальной красоте
От этой - купленной - желанья полетели.
Я стал воображать - без умысла, без цели, -
Как взор твой строг и чист, как величава ты,
Как пахнут волосы, и терпкие мечты,
Казалось, оживить любовь мою хотели.
Я всю, от черных кос до благородных ног,
Тебя любить бы мог, обожествлять бы мог,
Все тело дивное обвить сетями ласки,

Когда бы ввечеру, в какой-то грустный час,
Невольная слеза нарушила хоть раз
Безжалостный покой великолепной маски.

Перевод В. Левика

АНДРЕЙ ГАВРИЛИН

Когда я лежу с Фаиной
В постели разбитом корыте,
Духа отца во имя
Форточка приоткрыта.
Жена любит чистый воздух,
Я больше тепла поклонник.
Снежинок хрустальные звезды
Ложатся на подоконник.
Знобит от несовершенства.
Но спереди греет женство.
За окнами кружатся судьбы,
В небе бьются сосуды.
Скорее, что ли, уснуть бы,
Проснуться в соплях простуды.
И не пойти на работу.
А может быть, все же в субботу…
Я тварь, или все же творец?
Я камень, или резец?
Заснула Фаина Гаврилина,
Но Гримберг страхи загрызли.
Бегут по отцовским извилинам
Собаки на запах мысли.
И крик бесполезно удерживать.
Хотя бы проснулся весь дом.
Кричи, моя милая, нежная,
За окнами тихий погром.
Шестиконечные звезды
Летят из родных дверей.
Молча, таинственно просто
Кружится снег - еврей.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

ИЗ КНИГИ ФАИНЫ ГРИМБЕРГ "КЛЕОПАТРА" - ДЕТСТВО КЛЕОПАТРЫ.

* * *
Потом однaжды онa пытaлaсь вспомнить, с чего же нaчaлaсь её жизнь. Выплывaло всегдa одно и то же воспоминaние: рaннее утро, ещё прохлaдно перед нaчaлом жaркого летнего дня, и ещё прохлaдно, потому что высоко. Онa выбегaет нa высокую террaсу, мaленькaя, чёрные шёлковые волосы яркие рaспустились ниже плечиков, ручки и ножки голые, рубaшечкa белaя из тонкого льняного полотнa, ворот широкий круглый, с вышивкой - круглой мaленькой гирляндой зелёных цветочков. Ей, должно быть, ещё только четыре годa. Тaк онa вбегaет в жизнь, в свою жизнь, в жизнь других людей, которым предстоит узнaть Мaргaриту-Клеопaтру, любить её, сердиться нa неё... Террaсa большaя, широкaя... Посреди пустой террaсы постaвлен бронзовый стол нa трёх ножкaх, a посреди столешницы - круглое плоское блюдо обливное - зеленовaтые рaзводы, чёрные виногрaдные кисти - ягодной горкой... Девочкa подбегaет, быстро приподымaется нa цыпочки - босенькaя... хвaтaет чёрную кисточку виногрaдa...
Мaленькaя цaревнa крaсивa - блеск зелёных глaз, открытaя улыбкa - рaдостность и лёгкое озорство... Эти зелёные яркие глaзa, кaкие не тaк чaсто встретишь в черноглaзой Алексaндрии, особенно крaсивы, потому что когдa смотришь нa эти глaзa, невольно предстaвляешь себе тaкие зелёные дрaгоценные кaмни - изумруды сияющие, и тогдa и сaмa цaревнa-девочкa предстaвляется тебе кaкою-то живою дрaгоценностью, живою, прекрaсной, весёлой...
Был ещё один дворцовый двор с aркaдой, вымощенный ровными мрaморными плитaми, двор, где онa любилa бегaть стремглaв, нaрочно громко стучa ногaми в новых сaндaлиях, у которых тaкие звонкие подошвы... Мaленькaя, онa, кaжется, больше всего нa свете любилa бегaть!..
И был ещё один дворцовый внутренний дворик с фонтaном, в котором не было воды. И тоже вымощенный мрaморными плитaми, тaкими ровными, тaк ровно пригнaнными друг к дружке. И нaд узким двориком - яркий голубой клок небa - высоко... А крикнешь, зaкинув голову, и эхо откликнется. А встaнешь посерёдке - и ветер вдруг прямо потянет тебя вверх... Отойдёшь к стене, водишь подушечкой укaзaтельного пaльцa по угловaтому кирпичу, неровному, шероховaтому...
А ещё онa помнилa рядом с собой сестричку Арсиною - Кaмaмили. Обеих девочек звaли в домaшнем кругу именем одного цветкa - Мaргaритa и Кaмaмили. Кaзaлось, они и впрaвду походили нa этот цветок, нa ромaшку; только мaленькaя Клеопaтрa походилa нa ромaшку дикую, полевую; a её млaдшaя сестрa Арсиноя - нa бледновaтую беспомощную сaдовую ромaшку. У Арсинои и кожa былa светлее, чем у Клеопaтры. Арсиноя не любилa бывaть в городе, город пугaл её шумом, готовностью к буйству. Когдa подрослa, полюбилa читaть в своей комнaте, рaстянувшись нa ковре, подперев левую щёку левой рукой, a прaвой рукой медленно рaзворaчивaя свиток... Две мaленькие девочки, нa первый взгляд - очень похожие, нa сaмом деле - очень рaзные. Арсиноя - неуклюжaя, не увереннaя в себе, то громко смеющaяся, то зaмкнутaя, плaчущaя, будто попaвшaя в человеческую жизнь случaйно и не понимaющaя этой тягостной для неё жизни. А рядом Клеопaтрa - тaкaя живaя, тaкaя нaвстречу жизни открытaя, кaк цветок, рaсцветший ярко, подымaет себя нaвстречу жужжaщей пчеле; a то вдруг сделaется вся колкaя, будто ёж; но всегдa - в жизни, всегдa живaя!..
Вероникa прикaзaлa выстроить большой дворец, похожий нa прежние, дaвние дворцы фaрaонов. В середине фaсaдa сделaн был бaлкон, крaсиво укрaшенный, с бaлконa этого видно было дaлеко; золотой кaзaлaсь Алексaндрия в лучaх зaходящего солнцa. А с бaлконa выходишь в aнфилaду, вереницу комнaт - покоев цaрицы. Из её покоев длинный прямой коридор вёл в покои художникa Деметрия. Последний зaл в его покоях был отведён под мaстерскую; здесь Деметрий писaл кaртины и зaнимaлся своей скульптурной рaботой. Здесь, в просторном зaле с высоким потолком было тaк солнечно, окнa были высокие, широкие...
Кaжется, в этом зaле онa сиделa нa полу, вытянув ножки; игрaлa бронзовыми и серебряными монетaми, с которых глядели нa неё - кaждый повернут в профиль - её предки, безбородые или с зaвитыми бородaми цaри, цaрицы в пышных причёскaх... Все они почему-то изобрaжaлись с кaкими-то большими острыми носaми, с кaким-то хищным вырaжением лиц... Нaверное, в жизни люди тaк не вырaжaют открыто свою хищность... Мaргaритa зaкручивaлa волчком одну монету, после - другую, после - ещё одну... Монеты вокруг неё крутились, тaнцевaли нa глaдком полу, пaдaли, тихо тукaясь, остaнaвливaлись...
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

У МЕНЯ ЕСТЬ ЕЩЕ МЫСЛИ О ВИЙОНЕ И Я ИХ ДУМАЮ!

Маша (Мария Ходакова) раскрыла причину конфликта Филиппа Сермуаза и Франсуа Вийона. Бились-бились, и вдруг она обратила внимание на одну очень важную деталь и всё стало ясно... И кому это интересно, кроме нас двоих?.. Два человека бьются над тем, что произошло на парижской улице пятьсот с лишним лет тому назад... И совсем не думают о чем-то таком, злободневном, что называется...
Известно, что поэзия Вийона ни на кого не повлияла... Конечно, «проклятые поэты » - ему не наследники... Как должен выглядеть «наследник» Вийона? Прежде всего, его техника и все приемы писания должны для его современников представляться в некотором смысле старомодными... Скажем, Бродский выглядит «старомодным» рядом с Вознесенским и Соснорой... Был еще Михаил Дидусенко... Наследник Вийона должен быть еще и образованным человеком, не дилетантом, как Бродский, а получившим систематическое образование... Кроме того, должен быть западным европейцем и притом – средневековым! То есть что-то такое должно быть и быть естественным в нем! Я только одного такого человека знаю – Андрея Гаврилина!..
Три моих любимых стихотворения:

АНДРЕЙ ГАВРИЛИН

ПРОИСШЕСТВИЕ В ЧЕРЕМУШКАХ

Блуждая в поисках нежнейших в мире зорь,
Я в сад забрел. Щадя глаза больные,
Я вслушивался в шорохи, как вор,
Вдыхал ноздрями запахи хмельные.

Здесь голоса нарциссами цвели
И тут же в незабудки превращались.
Один цветок листом закрыл свой лик.
Другие же нисколько не смущались.

Когда пришла его пора звучать,
Запел он так пленительно и нежно
И стал такие чувства излучать,
Что я засеребрился, как подснежник.

О, ты - Фиалка, я тебя узнал.
О, ближе, ближе, сладостные сети.
Всю жизнь одну тебя везде искал,
Чтоб умереть с тобой в одном букете.

И, камешками яркими сверкая,
Приблизился небес калейдоскоп.
И я сказал - Фиалка, дорогая,
Душа в душе - как сладко и, даст Бог,
Мой белый цвет на что-нибудь сгодится -
На шаль из пуха, что роняют птицы
И лист бумаги, чтоб живописать,
Как над землею розовеет воздух,
И, не жалея об угасших звездах,
Идет заря в черемуховый сад.

***

Хотел пойти к врачу, но не пошел.
Там очереди, нервов напряженье.
Из пальцев кровь сосут с душою вместе.
В халатах белых страшные садюги.
Командуют, хамят, а ты им жизнь
Доверь.Нет, нет, останусь лучше дома.
Перетерплю, а может быть, умру.
Да, я готов .Но только не в больницу.
Наверно, что-то родовое здесь.
Вот папа не хотел туда идти.
Его вот это что-то не пускало.
А умер он в больнице. Да, я прав -
В больницах не живут, а умирают.
Нет, не пойду, не буду рисковать.
Перетерплю, не опозорю предков.
Как было раньше, в древние века?
Болеешь, значит чем-то провинился.
А если выживешь - то Бог тебе помог.
То значит ты еще для дела нужен.
================================
Смотрю на тараканиху с детьми.
Они сидят, меня не замечают.
Вот так и мы не замечаем Бога.
А он ведь может пальцем раздавить.
И, мудрый, не давлю я тараканов.
И Бог меня не давит много лет.









КАРТИНЫ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА.
БОЛГАРКИ 18 ВЕКА

КАРТИНА И СТИХОТВОРЕНИЕ АНДРЕЯ ГАВРИЛИНА!


АНДРЕЙ ГАВРИЛИН. РЕМБРАНДТ В ЕВРЕЙСКОМ КВАРТАЛЕ.

Андрей Гаврилин

Глаза в глаза

Светильник тела есть око.
(Ев. от Луки)

Как это происходит? Чистый бред!
Я задремал с альбомом на коленях.
Сплю и не сплю, и вижу свой портрет.
Лицо в нарциссах, лилиях, камеях.

Во взгляде - бездна. В ней горит тюльпан.
Выходит ум из разума. Садится.
Дымится тюль. За стеклами - туман,
Мученье близорукого садиста.

Держусь за сердце, чтобы не упасть.
Цветок пускает корни прямо в душу
По стебельку просачиваюсь в глаз
Художника, рисующего тушью.

Я вижу препарированный труп.
Увечной жизни чудо совершилось.
Урок ведет голландский доктор Тюльп.
Немая неподвижность закружилась.

Я пропускаю свет. Рисунок быстр.
Мелькают пальцы, милые трудяги.
На смену туши поспевает бистр.
Ученые толпятся вкруг бедняги.

Чернеет шелк, на шеях - жернова.
Кружатся взгляды, падая на жертву.
Все перемелет жизнь, она права
И в моргах носит белые манжеты.

У человека пепел впереди.
Разрезать пепел просто невозможно.
Поэтому ученых посреди
Лежит несчастный времени заложник.

Из пепла в пепел, поедая жизнь,
И запивая мертвою водою,
Летит, летит космическая слизь,
Секрет галактик, семя золотое.

Свидетель воздух - все летит, кружит.
Рисунки доживают до мольберта.
Лишь воздух будет ими дорожить.
Он любит пепел, сладкий, как конфета.

Рука рисует каждый божий день,
Послушная, как верная собака.
И каждой божьей ночью светотень
Свечою вызывается из мрака.

А где-то разум доктора не спит,
И руки человека разрезают.
И свечка простодушная горит.
Но видят книги и запоминают.

Я видел сам, над книгою склонясь,
Как буквы убегали от абсурда.
Однажды получилось “вырви глаз”.
Я б запятую перед “глаз” поставил мудро.

Не выдаст мозг, мой сахарный отец.
Рукою нервной держит шар в глазнице.
Покуда не наступит бесконец,
Я буду смело по миру катиться.

Летит векам навстречу века взмах.
Ресницы Солнца падают на Землю,
Где вечно свечи теплятся в домах,
И люди к звездам головы подъемлют.

Свет человека, библии, свечи
Сливаются, друг друга обнажая,
У живописи нет других причин,
Чтоб засветиться, Солнцу подражая.

Лишь чистота. И больше ничего.
Какая гениальность? Это враки.
Рембрандт Харменс Ван Рейн, искусства вол,
Родился летом. Солнце было в раке.

А дело было в шляпе. Ни потом,
Ни до таких маэстро не рождалось.
У живописи был большой подъем.
В картинах население нуждалось.

У живописи бархат и атлас,
Заказывайте, кавалеры, дамы!
У живописи шляпы - экстра- класс,
Все дело нынче только в Амстердаме!

Есть в Амстердаме маленький квартал,
Очам нечистым путь туда заказан.
Я там живую библию читал.
Ведь это надо видеть, слышишь, разум?

Взгляд проникал сквозь плотные пласты,
Стремясь, как в Амстердам купец из Польши,
В заветный храм. И гений чистоты
Дверь отворил и мира стало больше.

Нет ничего таинственней мембран.
Нет ничего прочнее тонкой пленки.
Как он проник? Я глаз, я не Рембрандт,
Я ничего не знаю, хрупкий, ломкий.

Я знаю, что такое чистый глаз.
Я видел чистоту во всем, что видел.
Передо мною жизнь его неслась,
И он ее ни разу не обидел.

Без устали сверкал калейдоскоп
Блестело серебро и злато в храме,
Краснела капут-мортуум мозгов,
На воздух извлеченных докторами,

Переливалась шелковая ткань,
Жонглировала бликами посуда,
Переливалась радость через край,
Как лейденское пиво в час досуга.

Я видел все: священников, менял,
Поляков, негров, обнаженных женщин,
Я черноту зрачками обонял,
Когда платить за свечи было нечем.

Солдаты, капитаны, сапоги,
Мушкеты, алебарды, копья, шпаги,
Висящие забитые быки,
Разбитые скрижали, шлемы, флаги,

Орлы, ослы, коровы, кони, львы,
Кусты, деревья, лилии, тюльпаны,
Густые облака, поля и рвы,
Магистры, антиквары, равы, паны;

И лица, лица, лица без конца,
Бегут, как буквы библии волшебной.
И в каждом взгляде - спицы колеса -
Уроки анатомии судебной.

Глаза, морщины, желтые виски,
Улыбки радости, гримасы боли,
Надменность, нежность, ум, тиски тоски.
Лицо - полмира, или даже более.

Полмира - в мастерской на Розенграхт.
Вокруг нее вращается, несется
Пылится путь, космический экстракт,
И в этой бездне чудо создается.

Как бесконечно человечен ты,
Лелеющий цветы чистейших линий!
Рисующий любимые черты
Глаза в глаза, правдиво, без идиллий.

Я умирая, мир благодарю,
За то, что светом вдоволь дал напиться.
Я благодарен року своему,
За то, что сделал оком живописца.

Пришествие бывает только раз,
Напрасно ждете Рембрандта второго.
Поля я видел в городе не раз,
Но нет под ними взгляда дорогого.

Я вслед за кистью бегал, как слуга,
Я падал на натуру ястребино,
Я вмешан в тесто чувства пирога.
Я смешан с краской. Я смотрю с картины.

Я просыпаюсь через пять веков,
Открыта книга. Оживают руки.
Сквозь двери глаз лечу в свой град Мозгов,
Где снова вижу милую подругу.

Благоухает Флора Эйленбюрх
Так и осталась, в сущности, невестой.
В венке тюльпан. Захватывает дух.
Опять в своем уме. Лечу над бездной.

Как это происходит? Чистый бред.

1-5.10.2000